Бесполезно.

Поздно. Слишком поздно.

«Меня забыли, — подумал он. — Самое страшное, что может случиться, — это не газ, не пуля, не виселица, не электрический стул. Самое страшное — это забвение».

В этот момент произошло кое-что ещё. Наглядно доказавшее, что случаются вещи и пострашнее.

***

Они продвигались гуськом по узенькой тропинке среди дощатых заборов, за которыми виднелись однотипные коробки казённых сооружений, похожих на тюремные бараки. Шурп, ш-шурп. Ботинки утопали в песке, приобретшем меловой оттенок — дорога была вымощена известняком. Нещадно топочущий Мориц превратился в грязнулю-пекаря, с ног до головы обсыпанного мукой и сахарной пудрой. Набитый до отказа подсумок игриво шлёпал его по бедру.

— Стойте! — внезапно попросил Ленц.

Вовлеченные в автоматический, размеренный ход — ни дать, ни взять заводные военные машинки — они бы, возможно, проигнорировали этот призыв, но Ленц шёл в авангарде, и Хаген едва не ткнулся в его напрягшуюся спину, а спустя секунду заработал весьма болезненный тычок пониже лопаток и раздражённый вопрос:

— Какого…

— Тс-с-с!

Воздев указательный палец и выставив подбородок, Ленц застыл с распахнутой грудью, словно ловя звуковые волны поверхностью кожи. Светлые, мягкие волосы, едва успевшие отрасти, встали дыбом и блестели, будто наэлектризованные.

— Слышите? Вы слышали?

— Что?

— Это…

Шшш-с — посвистывал ветер. Напрягая обострившийся слух, Хаген мог различить шуршание пересыпающихся песчинок. Меланхоличный скрип проседающих балок. Прозрачный голос пустоты. Ничего, заслуживающего внимания.

«Сейчас он откроет рот и скажет что-то на дневнем языке. На языке проклятых. Что-то вроде… йа, тоте’ вгах! Ф’нглуи мглв’нафх йогнарр рльех фтан, Тоте! Что-то вроде этого».

И Ленц действительно открыл рот, но произнёс совсем другое:

— Кто пустил сюда детей?

Посеревшее юношески округлое лицо затряслось от возмущения.

— Это… это просто безответственно! Безответственно! Я не…

Он неуверенно вытянул руку, глядя то ли на неё, то ли сквозь — вдаль, где высился изрядно накренившийся пятиэтажный дом, точнее остатки его обглоданных стен с чёрными провалами окон.

— Э, приятель…

— Детей? — спросил Хаген. Ему показалось, что он ослышался. — Каких ещё де…

— Ремаген, — прошептал Ленц. Его лицо осветилось и приняло экстатическое выражение. В этот момент он был по-настоящему прекрасен, несмотря на угольные точки, разводы, царапины, аллергическую сыпь, проступившую на крыльях носа. Он выглядел, как человек, долго крутивший ручку регулировки радиоприёмника, перебирая частоты, и совершенно неожиданно для себя наткнувшийся на волну «Благая Весть».

— Ремаген, — повторил он с восторгом. — Я помню! Я… сейчас…

Он обвёл спутников округлившимися глазами, коротко вздохнул и вдруг сорвался с места и побежал вперёд, тяжело выбрасывая ноги.

***

— Э-э-э! — заголосил Мориц. Он первым сообразил, что случилось. — Хальт, дурень! Стой, куда?

Они бросились следом, и тут землю тряхнуло.

Не удержавшись на ногах, Хаген упал на четвереньки, взметнувшаяся волна известковой пыли ударила и запорошила глаза. Он сделал вдох и поперхнулся, пополз назад, судорожно втягивая воздух, содрогаясь всем телом в попытке выхаркнуть меловую взвесь, забившую лёгкие. Почва разъезжалась, его неумолимо втягивало внутрь образовавшейся воронки. Он услышал сдавленный крик и заскулил сам, пополз на животе, извиваясь как угорь, яростно отпихиваясь ногами от ставших подвижными выступов твёрдых пород, обнажившегося скального фундамента в окружении песчаных струй.

Штанина зацепилась за острый край ветки или камня. Хаген изогнулся и дёрнул, вслепую попытался скинуть петлю или хотя бы разорвать ткань, но она оказалась чертовски прочной. Проклятье! Он бросил взгляд назад, и это было ошибкой. То, что он увидел, наполнило его первобытным ужасом, праотцом современных кошмаров, и заставило тело задёргаться ещё сильнее, отчего грунт стремительно пополз вниз, навстречу гигантской личинке муравьиного льва, составленной из облупившихся яиц. Яиц? Белесые шары настойчиво пробуривались вверх, земля вокруг них кипела и опадала, и какие-то белые, тонкие стебли — корни? пальцы? — выныривали со сверхъестественной быстротой, отбрасывая комья и булыжники.

Головы! Боже мой, это головы!

Шшш-с — свистел песчаный поток, увлекая за собой обломки досок, жестяные банки, куски фанеры и толя. В ход пошло содержимое куч, нагромождённых по обочине. Вгрызающаяся в землю рука Хагена наткнулась на короб пехотной тележки, прицеплённой к чему-то ещё. Издав натужный стон, он подтянулся, вернее, попытался подтянуться, и вся конструкция просела. Зазвенела натянувшаяся цепь.

Сейчас меня…

— Давай сюда!

Что-то мелькнуло сверху, схватило за рукав и потащило, с силой, хоть и большой, но явно недостаточной чтобы выкорчевать его из-под земли.

— Да помогай же! — в изнеможении, почти со слезами прохрипел Мориц. — Не могу!..

Хаген заработал локтями, коленями и, всё-таки нашёл выступ, относительно неподвижный, от которого и смог, наконец, оттолкнуться. Ещё, ещё! С каждым рывком он ощущал, как лопаются жилы, омерзительный щелчок, полузадушенный «тонк» басовых гитарных струн. «Я — больной зуб!» Приотворившиеся на секунду двери памяти явили давно утраченное, выпукло-полуобморочное: звяканье железных инструментов, раздражающий, с пряничным оттенком запах эфира, чувство распирания и ни с чем не сравнимое облегчение, когда укоренившиеся отростки нехотя поползли из развороченной десны.