Бетонная плита под ногами дрожала, что-то изнутри пробивалось на поверхность, мощными толчками раздвигая подземные пласты. При каждом толчке Ленц переступал на другую ногу, опасливо поджимая ту, на которой стоял раньше.

— Я чувствовал себя так паршиво только один раз, — признал Мориц. — Когда меня угораздило попасть в сопровождение доктора Зимы. Один-единственный раз.

— Он тоже выходил на Территорию?

— Э, — уныло сказал Мориц. — Однажды он попробовал. Я там был, и это были самые дерьмовые секунды моей жизни. Всё равно, что сесть в мясорубку и чертовски быстро крутить ручку. Видал? — он постучал по груди. — Территория. У них несовместимость. Особые счёты. Так вот, перед тем, как всё началось, я чувствовал себя примерно так же.

Он скорбно покачал головой.

— Точно так же.

— Прелестно, — с горечью сказал Хаген. — Почему бы тебе просто не развалиться поперёк двора, положив медяки на веки? Не продудеть похоронный марш на губной гармошке?

— Могу и замолчать. Как прикажешь, группенлейтер.

Группенлейтер. Официальное лицо. «Что же мы делаем?» — спросил себя Хаген и внезапно это «мы» обратилось в «я» — «Что же я делаю?» Письмо. С какой стати он решил, что будет письмо? Где Пасифик, а где Территория. Там, в безопасном месте, эта связь казалась весьма вероятной, более того, какой-то внутренне правильной, но здесь всё выглядело и ощущалось совсем иначе. Ловушка? Территория заманила его в ловушку, а он повёлся, и повёл за собой группу, пусть это всего лишь двое и один из них — Мориц, но как ни крути, за их жизнь отвечал именно он, мастер, эмпо-группенлейтер, хрен моржовый.

«Я — моржовый хрен», — подумал он, и понял, что так оно и есть. Горькое откровение. Оловянные солдатики сунулись в пекло за оловянным капитаном. Полуденный жар, ртутный кризис. Тает-оплывает свечка, оловянное сердечко. Письмо. Нет никакого письма. Нет и не было.

— Уходим, — принял решение он. — Немедленно!

— Хоп-хоп, — отозвался Мориц. — Алле-оп. Пристегните ремни, мы взлетаем.

И они взлетели.

***

Клик-клак.

— Сыграем в «вопрос-ответ»? — предложил Мориц. — Кто продуется, покупает билеты в Цирк. Начинай, Юрген!

— Ладно, — сказал Хаген. — Ты хотел стать огнемётчиком. И стал.

— Вот и нет, вот и нет, дурила! Я хотел быть в небе. Откладывать яички на вражеских полях. Стать экспертом, как Буби! Я окончил авиационное училище в Гатове и налетал чёртову пропасть самостоятельных часов в люфт… «Люфтганзе», да? — и всё чтобы потом какой-то прыщавый василёк-гефрайтер сказал, что я не подхожу. Слишком нервный. Я! Вашу мать, разве это не то, что называется «боевой наступательный дух»? Я… я…

— Это что, шутка? — спросил Ленц после длинной паузы.

— Она самая. Хоп, алле-оп, тупицы, мой вопрос. Юрген, ты действительно Юрген?

— А ты как думаешь?

— Я думаю, ты подменыш. Дитя тролля. Тоже шутка. Смешно?

— Нет.

Их голоса гулко катались по подземному тоннелю и возвращались с прибавлением. Эхо тут было просто потрясным. Если громко крикнуть «Бу-га-га!» — докатится хоть до Фридрихсхафена.

Хаген знал, куда идти. Группу инженеров водили по цехам горного завода «Миттельверк», а он затесался с ними, хотя ни черта не понимал в ракетостроении. Да и мог ли он, уроженец Пасифика, разобраться во всей этой военной машинерии? Так, по мелочи — в основных тоннелях производится монтаж монументального тела ракеты, в поперечных штреках полосатики суетятся над изготовлением, испытанием и контролем подсборок, запасных частей, аппаратов, и над всем этим — жёлтые и белые приплюснутые лампы, безразличные к смене дня и ночи. А под ногами — рельсы.

Конец пути.

— Пс-ст!

— Я не сплю, не сплю!

— Не спи, — предостерёг несостоявшийся лётчик. — А лучше дай повести другому. У тролльих подменышей зубы острые как шилья. Улыбнёшься — и сказке конец. Так что ты лучше не улыбайся, безымянный Хаген.

***

Теперь вёл Ленц, последний романтик.

Широкоствольные деревья шумели пластиковыми листьями, звенели кронами, а нижние, молодые, сочные ветви склонялись над скамейкой, осыпая землю вокруг зелёными ушастыми вертолётиками. Привлечённая их одуряющим весенним ароматом, прилетела оса, сделала круг и приземлилась на свой осиный аэродром. Мориц засмеялся.

— Что?

— А её взяли. Экзамен на хильфсманна сдан.

Если отвлечься от глянцевой плёнки на лиственной кожице, пренебречь витыми проволочными антенами, торчащими из осиной головы прямо над полукружьями сложных глаз, поблескивающих и больших, словно зачернённые очки авиатора; если не учитывать явно искусственную природу песка — шурп-шурп… — и сосредоточиться на ощущении тепла и тяжести, плавной раскачки сквозь скрип рессор, покалывания сотни крошечных лучиков, проникающих сквозь древесную мозаику, можно представить, что уже попал в Пасифик или, по крайней мере, приближаешься к нему.

— Хуже всего…

— А?

— Начинаешь думать о всякой ерунде, — Мориц мотнул головой. — Я припоминаю тысячи имён, и мне кажется, что некоторые из них — это я, я прямо слышу, сейчас, если напрячь не слух, а внутри… как будто ушная или морская раковина и в её шелесте я различаю…

— Йорни, — сказал Хаген.

— Что?

— Так звала мать. Мама. Протяжно и жалобно, она пела мне колыбельную, а я плакал и она плакала со мной…

— А отец?

— Отец? — Хаген задумался. Двери памяти распахивались всё шире, увлекая за собой, и он почти без протеста оказался втянут в калейдоскопическое пересечение пространств, знакомых и полузнакомых, заселённых призраками и событиями, существовавшими лишь в возможности.