— Хлор. Мать твою, хлор!

— Угу.

Сцепившись за руки, они побрели вслепую, рискуя угодить в новую ловушку, но любая ловушка представлялась более желанной, чем потная душегубка, в которой они нежданно-негаданно оказались. Треснувшая по швам земля извергала нечистоты, дурной воздух, дрожа, поднимался к небу, слоясь и распадаясь на фракции. Кругом сипело и клокотало. Опустив голову, Хаген продвигался вперёд, борясь со спазмами, скручивающими пищевод. «Только не сейчас! — мысленно взмолился он, когда горький желудочный сок выплеснулся на корень языка. — Ради Бога, пожалуйста! Не сейчас!» Последняя четверть часа слегка сместила приоритеты, но всё-таки не хотелось выбирать между летучим отбеливателем, разъедающим ноздри, и смертью от удушья в собственной блевотине.

Кажется помогло. Вот только надолго ли? Он споткнулся, и Мориц, каучуковый боевой муравей, опять загудел что-то сердитое, неразборчивое, наверное, изощрённые марсианские ругательства. Он всё твердил, повторял, всё настаивал — «д-ди», «д-ди»… «Что-что?» — переспросил Хаген. «Д-ди! — с отчаянием прожужжал муравей, дёргая его за локоть. — Д-ди! Идит! Д-дит!»

Выводи! Выводи, идиот!

Ах, да!

Совершив невероятное усилие, он перетасовал карты и с невыразимым облегчением увидел, как светлеет, очищается горизонт, окольцованный круглыми иллюминаторами противогаза. Газоанализатор издал сверчковый стрёкот, агональное подмигивание индикатора сменилось ровным голубым свечением. Теперь можно было разоблачаться и дышать — о, Боже! — широко, свободно, полной грудью, полоскать горло и нёбо прохладным свежим ветром, уповая на то, что Территория не предложит какую-то новинку за пределами своего обычного диапазона — сернистый ангидрид, аммиак, фосген…

— Спасибо, что не «лост», — сказал Мориц, отдуваясь и размазывая грязные дорожки пота по мокрому, распаренному лицу. — Вот в прошлый раз…

Он осёкся.

— Где мы? Ленц?

— Здесь, — откликнулся Ленц устало. — Но это не моё.

— Юрген?

— Не знаю.

Возобновившаяся тишина, пришедшая на место кастрюльному свисту и бурлению преисподней, была настолько полной, что в ней можно было утонуть. «Где я?» — переспросил у себя Хаген и не обнаружил ничего — ни названий, ни координат. Двери памяти затворились. Он был один, поглощённый и частично переваренный чуждым организмом, безымянная клетка, инородное тело в окружении насторожившихся макрофагов. Не совсем один — рядом копошились ещё две клетки, он чувствовал их тепло и смятение.

Опрокинутое небо смотрело на них двумя неяркими солнцами. В центре каждого диска медленно раскрывалось тёмное, жадное устье голодного зрачка.

— Чудно, — подбил итоги Мориц. — Мы заблудились.

Он растерянно поморгал воспалёнными веками и произнёс то, о чём Хаген боялся даже помыслить, но не мог оттолкнуть и потому подкрадывался к страшной догадке, как сапёр к динамитной шашке с дефектным взрывателем.

Короткое сочетание букв, знакомое всем солдатам, даже безымянным.

«Verm.».

Пропали без вести.

***

Этот развороченный перекрёсток трёх дорог, судя по всему, находился в центре какого-то провинциального городка, не так давно угодившего под бомбёжку. И не только. Почти каждый дом мог рассказать свою историю, используя в качестве иллюстративного материала ещё не затянувшиеся шрамы — следы пулемётных очередей, сколы и трещины, выщербленные и напрочь отбитые углы, надписи масляной краской на стенах, стрелки, указывающие путь к ближайшему бомбоубежищу.

Убежище. Мы тоже должны найти убежище!

— Они уже здесь, — сказал Ленц.

Его веки тоже опухли, превратив глаза в узенькие щёлочки, сквозь которые он и рассматривал мир с пристальной недоверчивостью, будто ожидая подвоха от тех, кто шёл рядом. Обкусанные губы цвета фуксии сложились в тревожную, жалобную гримасу.

— Здесь…

— Кто, дружище? — непривычно участливо спросил Мориц.

Ленц не ответил. Лишь дёрнул плечом и ускорил шаг, вырвавшись вперёд.

Идти было трудно. То ли ночной дождь обогнул эти края, то ли всё успело высохнуть, но дорога оказалась засыпана толстым слоем пыли, прыскающей из-под ног тонкими фонтанчиками. По обочинам громоздились песчаные валы, скрытые под выброшенной из домов рухлядью, обломками досок и цельных брёвен, камнями, осколками стёкол и битой черепицей. Узкий солнечный луч отразился в зеркальном плавнике, что наискось застрял в оконной нише. Внезапно Хаген испытал желание подбежать к окну и заглянуть внутрь, вытащить и поднести к лицу этот обломок, чтобы проверить — отразится там что-то или нет. Опасное желание.

Услыхав шорох, Ленц обернулся и произнёс абракадабру. Может быть, снова «они здесь», а может, заклинание на одном из мёртвых языков. Много «р», много «йот», шипящих и гортанных гласных. Много «т», вставших колом в голосовых связках.

— С ним что-то творится.

— Со всеми творится, — резонно отозвался Мориц. — Но до чего же мило, что ты заметил!

Он вытянул из кармана энергобатончик «Тагесрацион», поочерёдно надорвал лепестки упаковки и вгрызся в середину, остервенело двигая челюстями так, что зашевелились уши.