А он будто знает, что она делает, и получается всё наоборот. С каждым разом он всё ближе, и лезвие ножа, на котором они стоят, всё тоньше...

Проклятье!

Но в одном он точно прав — надо убираться отсюда.

Она сгребла всё в сумку, стараясь не смотреть на Рикарда.

— Так теперь ты мне веришь? — спросил Рикард, поднимая арбалет.

— Верю? Да ни капли! — воскликнула Кэтриона. — Но разве у меня есть выбор?

Рикард рассмеялся.

— Ты права...

Она пристегнула сумку к седлу, а он подошел и встал рядом на расстоянии не больше двух локтей.

— ...но я ни делал ничего из того, в чем ты меня обвиняла. Просто поверь мне. Хорошо?

— Хорошо. Мы заключим... временное перемирие, пока не доедем до постоялого двора. А там ты все мне расскажешь и ответишь на все мои вопросы. Идет? Или я прирежу тебя прямо здесь, на радость псам!

— Идет! — улыбнулся он. — Леди, разбирающаяся в камнях. Я отвечу на все твои вопросы. Так, значит, мир?

Он положил руку на луку седла.

А она вдруг отогнула мизинец и протянула ему с ухмылкой:

— Мир.

Их мизинцы сцепились, а лицо Рикарда стало снова непроницаемым и холодным.

Он находит её в камышах на изогнутой старой иве, что нависает над самой водой. Там её убежище — он знает.

Ветка ивы, как мост над самой гладью пруда, и иве этой, наверное, лет триста, таким толстым кажется её ствол, а на ветке, на которой она прячется, можно и скамью поставить.

Он пробирается осторожно, стараясь её не испугать. На колокольне прозвонили вечер, и с кухни разносится запах жаркого — пора ужинать, мать обеспокоена и посылает его найти сестру, которой весь день нигде не видно.

Но Рикард знает — она там, в этих ветвях, зализывает свои раны.

Она всегда прячется там, если ей больно. Она никогда не при ком не плачет. Даже если порежет руку...

Никогда... даже когда падала с забора или неудачно кувыркалась в пылу их веселых игр, ни ободранные локти или колени, ни заноза, порез или ожог не могли заставить её плакать при нем. Она только хмурилась и закусывала губу.

И говорила:

— Вот видишь, мне не больно.

Словно повторяла это для того, чтобы самой поверить.

Пруд затянут ряской, и по его поверхности плавают огромные блюда из листьев кувшинок с фужерами лиловых цветов, и камыш, точно верный страж, скрывает её убежище от посторонних...

— Мама зовет к ужину...

Она сидит, опустив ноги, и водит палкой по воде.

— Я не хочу есть.

— Мама расстроится, ты же знаешь.

— Уйди, я не хочу тебя видеть! Предатель! Ты бросаешь меня!

— Послушай, — Рикард садится рядом, — я тебя не бросаю. Я же не навсегда уезжаю. Потом я вернусь и... даже, если хочешь, я женюсь на тебе... при... определённых условиях. И больше не уеду...

— Женишься на мне? — она поворачивается к нему, и на лице снова лукавая ухмылка.- И мы всегда будем вместе?

— При определенных условиях!

— И при каких же? — она отбрасывает палку и смотрит на него с вызовом.

— Если ты будешь себя вести, как леди, и вырастешь красивой. Если у тебя не будет ободранных коленей и ссадин на руках, и если ты будешь уметь очень хорошо танцевать.

Мать всё сокрушается, что не может сделать из неё настоящую леди...

— Ты же опять соврешь! Ты обманешь меня! Ты всегда меня обманываешь!

— Давай поклянемся, если не веришь мне.

— Поклянемся? Кровью! Лимонами! И зеленым крыжовником! — восклицает она с ухмылкой, зная, как он ненавидит зеленый крыжовник и лимоны.

— Как скажешь!

Она снимает с шеи ожерелье — диск из двух половинок: золотое солнце и серебряная луна на цепочке — и разделяет его пополам.

— Ладно, ты будешь солнцем, так и быть, а я могу быть луной. Клянись, что не снимешь его, пока не вернешься ко мне!