— Пойдем, разговор есть, — говорю не поворачивая головы, и одновременно пытаюсь поймать Молькину руку. — Просто поговорить! — чуть громче, когда она начинает вырываться.

— Я никуда с тобой не пойду, Червинский, — без намека на кокетство или присущего многим женщинам «я уже согласилась, но поуговаривай меня еще немножко». — У меня здесь отдых, свобода, солнце, пляж и реабилитация от отношений с одним нерешительным мужчиной. Оказалось, что свою драгоценную свободу он любит больше чем меня.

— Молька, давай не здесь? — предлагаю в ответ.

Поглядываю на нее через плечо, потому что если повернусь — точно сгребу в охапку и убегу, как тот тощий разбойник из «Бременских музыкантов».

— А я не хочу где-то, — упрямо твердит она. — Я вообще больше ничего с тобой не хочу.

Пойми уже наконец, Червинский, что ты все-таки не пуп земли и на этой планете остались женщины, которым слишком мало белозубой улыбки, красивого загара и умопомрачительного секса.

— Я бы забрала, — слышу где-то перед собой и замечаю в толпе танцующих, которые уже давно перестали делать вид, что заняты танцами и с увеличением смотрят пилотную серию мыльной мелодрамы. Сказавшая — женщина лет сорока, и она салютует мне бокалом, подмигивая густо накрашенным глазом. — Может, выпьем, мужчина с умопомрачительным сексом?

— Не сегодня, — разводу руками в ответ на ее предложение. — У меня сегодня нелетная погода, и секс был вынужден совершить посадку в океане, и близок к ужасной смерти от обезвоживания.

— Да на хрен таких баб, — бубнит мужик, которого я заприметил почти с самого начала.

Мы с ним были белыми воронами в этом тропическом раю: оба одинокие и угрюмые.

Только у него, судя по выдающему животу и так себе виду, с женщинами еще хуже, чем у меня теперь. — Любила бы — простила бы. Шанс вон даже смертникам дают.

Я грустно усмехаюсь и поворачиваюсь к Вере.

Она никогда еще не была такой красивой: в голубом легком платье, с прической, украшенной венками из цветов. Просто моя личная Пятница, с которой я бы остался на этом пляже до конца наших дней. У меня реально покалывает в сердце, стоит представить, что сегодня может быть наш с ней последний разговор. Но тот мужик прав. Я не ищу себе оправданий, не отказываюсь от того факта, что впервые в жизни поддался слабости именно в тот момент, когда должен был бросить на амбразуру всю свою… фалосноть и мускулинность.

Откуда я слова-то такие знаю.

Но не суть.

Прямо сейчас, пока мы смотрим друг на друга и до меня с опозданием доходит, что Вера не играет и не корчит недотрогу, становится просто хреново.

— Вера, я люблю тебя, — стаскивая дурацкую маску, в последний раз пытаюсь донести свои чувства. Хоть уже не особо надеюсь на благоприятный исход. — Я сделал глупость, огромную жирную глупость. И хочу ее исправить. Если ты дашь мне шанс.

Я все жду, что из-под каменного выражения ее лица появится улыбка, во взгляде затанцуют знакомые черти. Но проходит минута, другая — и ничего.

«Нет, Червинский», — одними губами говорит Молька.

— Ок, — поднимаю ладони, признавая поражение. Слов нет, мысли тоже разбежались, и уже сейчас знаю, что не стану искать утешение в алкоголе или других женщинах. Я вообще хрен знает, что буду теперь делать. — Прости, что стал кочкой на твоем жизненном пути, адская козочка. Честное слово, знал бы, что стану именем нарицательным для всех твоих будущих разочарований — не влез бы свиным рылом в калашный ряд.

Последний шутовский поклон «в ноги», наверное, лишний, но мне уже все равно.

— Танцуйте, товарищи отдыхающие! — громко говорю я, и складываю ладони в имитации рукопожатия. — Это была пилотная версия. Кастинг на главную я провалил.

Когда я бреду к выходу, пятками поколачивая деревянную площадку, жизнь снова запускает свои обороты.

Только Маринка догоняет уже на пляже, берет под руку и молча прижимается щекой к моему плечу.

Откуда он взялся на мою голову!

Я хочу простить.

Я, блин, уже простила!

Не каменная же, не железная и вообще живая.

Но в тот момент, когда мое сердце благим матом орет «Скажи ему «Да!», мозг сует кляп ему в рот и прагматично наставляет: а вдруг, он снова тебя бросит? Решит, что ты — легкая добыча, что простишь ему все и всегда, и мы начнем нашу семейную жизнь с установкой, что всепрощающая Вера уже никуда не денется, и будет и дальше терпеть все его выходки. Просто потому, что у него самые красивые в мире голубые глаза.

Да что там глаза!