Мы молча падаем на песок, и я оказываюсь под Мариком: безвольная, расплющенная, способная лишь нервно хихикать, когда мы в две пары рук не можем выудить его из рубашки. В конце концов Червинский распрямляется на коленях, просто разрывает упрямую одежду и треск ткани наполняет меня похотью.

Не хочу я сегодня милого секса на пляже. Может быть, когда мы трахнем друг друга как пара полоумных, раздумаю и дам шанс, а пока что…

— Ты собираешься меня трахать, мужчина, или и дальше будешь позировать всеми своими «кубиками»? — Я намеренно шире раскидываю ноги, сгибаю их в коленях и забрасываю одну ему на плечо, подтягивая к себе.

— Ты даже не представляешь, как сильно я собираюсь это сделать, — рокочет мой персональный сексуальный гром, и я натягиваюсь болезненным нервом, когда его язык щелкает по моему воспаленному от возбуждения соску.

Он за секунду перехватывает мои руки, не дает притронуться к себе, берет в заложницы и заводит их за голову, словно готовится распять. Я сопротивляюсь лишь мгновение, чтобы добиться идеального хвата на моих запястьях — и сдаюсь на милость победителя.

— Могу делать это вечность, — с дьявольской улыбкой хвастается Марик, обхватывая губами мою напряженную грудь, сжимая их вокруг соска до моего длинного стона.

Мне плевать, что нас могут услышать или увидеть.

Эта луна, этот океан и этот песок созданы для секса, а не для картины руки неизвестного художника.

Я выгибаюсь навстречу губам своего ненормального мужчины, пока он смачиваю мой сосок слюной и легонько дует, пуская мне под кожу колкие нервные импульсы. Они стремительно стекают по венам, опускаются между ног, и я чувствую, что пальцы Марика уже там: притрагиваются к моим гостеприимно распахнутым ногам, скользят выше, на миг замирая над набухшим влажными складками. Я сама подмахиваю ему навстречу, яростным стоном встречаю пальцы, раскрывающие меня, словно сокровищницу.

— Я бы вставил тебе прямо сейчас, — охрипшим голосом признается Червинский, продолжая поглаживать меня вверх и вниз, дразнящими случайными прикосновениями дразня налитый кровью клитор.

— Всегда только обещания, — нарочно провоцирую я, зарываясь пятками в песок.

Хочется большего, и я подаюсь навстречу, абсолютно предсказуемая во всех своих желаниях и потребностях. Марик переключает внимание на другую грудь: на этот раз прикусывает ее над соском, покрывает поцелуями, доводя меня почти до бешенства, пока я отчаянно нуждаюсь в его поцелуях. Он обхватывает сосок зубами, оттягивает, сосет до болезненного онемения — и я снова громко стону, сама потираясь промежностью об его пальцы.

Его пальцы нагло проникают внутрь меня: сперва один, потом сразу два. Методичные толчки становятся быстрее, пока кончик большого пальцы не прижимает мой клитор.

Я дергаюсь от первой спирали, которая превращается в огненный поток и стекает куда-то к моему пупку.

У меня какая-то ненормальная эйфория от сочетания его пальцем у меня между ног и губ на моей груди. Он как будто сразу везде и настраивает мое непослушное тело под ритм своей мелодии.

— Буду трахать тебя так сильно, что завтракать будешь лежа, — без тени улыбки обещает Червинский, поддевая мою чувствительную плоть кончиком ногтя.

Я дрожу от предвкушения, первые волны удовольствия расползаются по телу раскаленными импульсами. Мне нужно больше. Я хочу быть с ним бесстыжей и открытой, пока он смотрит на меня вот так, и едва различимый голубой ободок его глаз наполняется раскаленным желанием.

Еще одно прикосновение к клитору, плавное поглаживание вдоль влаги.

Язык облизывает соски, губы грубо сминают их, усиливая болезненное желание кончить прямо сейчас.

И я поддаюсь ему, отпуская все, что носила в себе эти дни: обиду, боль, горечь.

Я просто выкрикиваю его имя прямо в звезды, растворяюсь в сладкий судорогах, от которых расслабляюсь и натягиваюсь с частотой раз в секунду.

Тяжело дышать.

И хочется плакать.

Но вместо этого я, как душевно больная, просто выкрикиваю имя своего мужчины, и умираю, когда он нависает надо мной, прижигая откровенным сексуальным голодом и лаской.

— Знаешь, — едва нахожу силы бормотать что-то в ответ, — это не считается за сногсшибательный секс на пляже. И не списывает единицу с минимальной программы.

— Очень рад, что мы в этом солидарны, — ухмыляется он, без пит-стопа выводя нас обоих на второй круг.

Моя женщина — охеренная.

Горячая, распутная, грешная.

Она не стесняется своего наслаждения сексом — она несет его, словно корону и одним лишь этим абсолютно накрепко сводит меня с ума.

Во мне почти нет терпения, во мне едва ли жив голос разума, который уговаривает не вставлять ей сразу, чтобы не кончить со скоростью вышедшей в атмосферу кометы.