— Вера? — Марик удивленно морщит лоб, замечая меня в паре шагов от пирса. — Ты что тут делаешь?

— Извини, ты не мог бы… — Я прекрасно понимаю, как это выглядит со стороны, но все равно морщу нос и взбираюсь к нему. — Это, случайно, не твое?

— Случайно мое, — кисло улыбается он, и делает приглашающий жест. — Точнее, должно было быть наше, но теперь уже не важно. Так что валяй, можешь все это выпотрошить.

Вот не зря все же чувствовала. Жизнь давно научила: если задница на что-то намекает (и я сейчас не о проблемах с несварением), то нужно ее слушаться.

В первой же коробке гора белого шелка: банты, бутоньерки, ленты. Я, как ребенок, на которого выпрыгнуло конфетти, перебираю все это, удобнее устраиваясь на коленях.

— Зачем тебе все это? — Я делаю вид, что наслаждаюсь ароматом шелковой орхидеи.

— Вообще-то собирался провести гражданскую брачную церемонию, — снова ксилит он. — Ну, знаешь, как вы, девочки, любите: красиво, романтично, мило.

— И с фото в инсте, чтобы все умерли от зависти, — поддакиваю я, и мы в унисон киваем.

Во второй коробке аккуратно сложенные живые орхидеи. В темноте плохо видно, но каждая каким-то странным образом упакована в едва заметную прозрачную колбу с водой.

— А это для букета невесты?

— Нет, это просто цветы. Букет вон там. — Он тычет в сторону дрейфующего в ночном бризе светлого пятна. — Прости, я разозлился и твой букет пал в неравной схватке.

— В следующий раз начинаю вымещать злость на своих туфлях, — себе под нос ворчу я.

А Червинский смеется и задирает ногу, чтобы показать свои босые ступни.

У него даже пятки такие, что хочется, прости господи, жамкать. Откуда в моей голове эта девичья чушь?

В последней коробке белое платье. Не дорогая «бабка на торт» и не мечта кондитера, а что-то легкое, с вышивкой и без претензии. Наверное, если бы я встречала своего капитана «Алых парусов», то непременно в таком платье: шла по берегу, вглядываясь в рассветный туман, и мои волосы пахли бы солеными брызгами.

— Отвернись, Червинский, я просто хочу примерить.

Меня немного «кусает», что он делает это легко и без возражений. Просто берет и отворачивается, не расшвыривая направо и налево вездесущие шуточки. И что с ним делать? Он же, голубоглазое чудовище, даже шанса мне не дает, ни единой заусеницы, чтобы я ухватилась за нее, дав нам еще один шанс.

Именно нам.

Потому что, хоть он и не подарок, я ведь тоже — та еще адская козочка.

Ладно, Червинский, укатаю тебя еще раз.

Платье сидит на мне идеально, но тут точно есть какая-то провокация, потому что все, чем меня щедро наградила мать природа — грудь и «орех» — все равно каким-то образом выпирает, хоть в фасоне вообще нет ни одной четкой линии.

Если бы я собиралась замуж за мужчину мечты, то хотела бы, чтобы все было именно так: лунный свет, мой босой Червинский, прибой и я в платье, как девица из сказки — ни одета, ни раздета.

Так, Верочка, побудь серьезной хоть пару минут, иначе вместо того, чтобы выяснить отношения, устроите оргию на этих старых досках, а это чревато синяками и занозами. И штрафом за неприличное поведение.

— Ну и как? — говорю я, подавая сигнал, что теперь можно смотреть.

Марик оглядывается — и просто молчит. Как-то даже для приличного неприличия слишком долго, и я начинаю нервно одергивать то тут, то там, поправлять, где не жмет.

Что он в самом деле? Ну платье и платье, не стала же я в нем той девушкой, от которой у мужчины отбирает дар речи.

Но, похоже, стала, потому что Червинский поднимается и идет ко мне, останавливаясь у той невидимой грани, после которой я бы просто врезала ему пощечину, а потом зацеловала, хоть он и не заслуживает. Но, что самое странное, все это время он не лапает меня взглядом, не позволяет себе сальных улыбок в адрес моего декольте. Он смотрит прямо мне в глаза и улыбается.

И меня пробивает на рев.

Не на слезки маленькой романтичной принцессы, а на громкий рев навзрыд, в котором — будем честны — крепких русских слов больше, чем разрешенных цензурой. Ну ничего не могу с собой поделать: я вот такая, прямая между двумя точками, иногда через чур.

И мне, такой прямой, не нужен никакой другой мужик, даже если он безопаснее, надежнее, брутальное и вообще по смерти заслужит надгробную надпись: «Безгрешен и идеален». Мне нужен мой Марик. И дети от него.

Наташа как-то сказала, что любовь: это не слова, не признания и не серенады.

Любовь — это когда ты видишь в глазах того самого мужчины ваших будущих детей. Даже если вы случайно столкнулись в метро, и ты вдруг понимаешь, что у вас будет отличная малышка с твоими белокурыми косичками и его смешным курносым носом — это не просто так.