Лихой внимательнее вгляделся в глаза брата, сейчас смотрящиеся особенно жутко. Огромные янтарные очи, такие же как у его мамы. Прекрасные своей неповторимостью и одновременно ужасные своей нечеловечностью. Они светились в темноте, Лихой легко мог разглядеть это и в темноте трюма. Они могли загипнотизировать, заставить глядеть только в свою глубину и никуда боле. Они красноречивее всяких слов заявляли, что Гвейн — потомок магической расы с по большей части сохранившимися особенностями. Но кем же был брат? Светящиеся глаза такого оттенка прямо указывали на оборотня. Но Лихой был уверен, что Гвейн не волк и не медведь. Атаман давно заметил его странную манеру боя: брат никогда не нападал первым, а всегда выжидал, подпуская противника максимально близко к себе и, когда тот после первых атак начинал входить в азарт, делал один-единственный выпад, резкий, молниеносный, неожиданный, всегда точно в цель. И всегда последний в схватке. Он всегда дрался в одиночку. Не реагировал на луну. Нет, не волк, совсем не волк…

Вспомнился Лихому и один случай из детства. Во время последней войны с Саратой в Веридоре вспыхнула Красная Смерть. Чума уносила тысячи жизни каждый день, и чтобы спастись от её дыхания, проникнувшего даже в королевский дворец, Гвейн собрал по коридорам всех своих братьев, не забыв и нелюдимого волчонка, и заперся в подвале, полном еды и с дюжиной бочек с водой. Старший сделал все, чтобы Красная Смерть не просочилась к ним, но было уже поздно — Лихой успел заразиться. Поначалу он как мог заглушал кашель, который так и рвался из груди. До сих пор атаман помнил то чувство животного страха, когда он представлял, как братья, узнав, что он заражен, выкидывают её за двери своего убежища, и он лежит без сил в пустынном коридоре совсем один и смотрит в лицо своей смерти, которая уже явилась по его душу. Ночью второго дня "затворничества" у него пошла горлом кровь — это начался отсчет его последних часов перед агонией. Он не должен был встретить рассвет нового дня. Но его болезнь заметили! И кто заметил! Тот самый ненавистный янтарноглазый, которому отчего-то не спалось ночью. Лихой помнил, как вцепился в ворот склонившегося над ним брата и хриплым шепотом просил лишь об одном: побыть с ним рядом, пока все не кончится. Смерть впервые так близко подобралась к нему, и он был голов умолять злейшего врага не отпускать его руку, даром что он сам мог заразиться от чумного. Гвейн и не ушел. Он погладил волчонка по спутанным черным волосам, наклонился к его уху и еле слышно прошептал: "Ты не умрешь, не бойся. Потерпи немного, сейчас будет больно". В следующее мгновение Лихой почувствовал, как его шею прокусили длинные, острые клыки. Он заорал бы, будь у него силы. Но он был способен только на сдавленный стон. Брат долго впивался в его шею, а после того, как его зубы наконец выпустили, боль продолжала разноситься от раны по всему телу. Казалось, её разносила сама кровь, она проникала в каждую клеточку, сводила с ума и отодвигала на задний план предсмертную агонию. Хуже просто быть не могло.

Трое суток Лихой валялся в горячке и бредил, но умирать все не желал. А когда на четвертый день проснулся абсолютно здоровым, подумал, не привиделось ли ему все это. И он поверил бы, что братский укус — плод воспаленного воображения и от чумы его спасло вмешательство Богов, если бы не два маленьких, оставшихся на шее после той кошмарной ночи шрама, о которых Лихой так и не решился спросить у брата…

— Гвейн, какие, в Хаос, "свои"?! — подскочил, как ужаленный, атаман. — Какие такие, к демонам крылатым, твари могут грозить нам в море, где и магия практически никакая не действует?!

— Она одна, — все так же спокойно сказал чернокнижник, не обратив никакого внимания на то, что его предков приравняли к тварям. — И еще другие… надо немедленно убираться куда подальше.

— А вот это верно! — раздался со стороны лестницы до абсурда бодрый и оптимистичный голос дяди Джанго. — Ну что, племяши, если не хотите прогуляться на дно, так и не вызволив из султанского плена наших леди, то ноги в руки и бегом на палубу! Доводилось ли вам путешествовать по открытому морю в шлюпке?

Пока "Туманная бестия" три недели блуждала вдоль невероятно тщательно охраняемых в последнее время порсульских берегов без возможности пришвартоваться, а её трюм был безмолвным свидетелем льющихся потоков вина и признаний, роковых тайн и воспоминаний о делах давно минувших дней, Веридор жил своей жизнью.

Воистину, неподражаемый кронгерцог Джанговир обладал многими примечательными качествами, и одно из них явило себя во всей красе в то сумасшедшее "утро разоблачений и воскрешений", а именно — умение буквально в трех словах изложить свежие невероятные факты, на поверку оказывающиеся сплошь правдой чистейшей воды, и, не объясняя ровным счетом ничего, с немыслимой для человека скоростью смыться в неизвестном направлении. Закончив толкать речь перед народом и оставив людской гомон воспевать "помилованного и очищенного Небесами" принца и "чудесницу" принцессу, Его Светлость без зазрения совести направился прямиком к задним воротам, напоследок крикнув младшему брату, что теперь у Синдбада сразу два сильнейших Дара с соответствующим резервом, больше королевского примерно в два раза, и что он, Джанго, искренне верит в Кандора как в педагога, даром что Его Величество его нанимал заниматься магией с племяшкой. Крикнул, скрываясь за углом… и так и пропал.

И ладно бы он один пропал! Вместе с Джанго таинственным образом испарились Светлейшая и Нелли. Никогда Кандор не думал, что будет так страстно желать возвращения неофициальной дочки Отче. Что ему теперь делать, в Хаос?! Так Отче и отписать: "Чадо ваше святое и непогрешимое испарилось куда-то в одной ночной сорочке с территории моего дворца, но администрация в моем лице тут никаким боком и, соответственно, ответственности не несет, так что извольте понять, простить и Священный поход не устраивать, а то у нас в последнее время, а то у нас не так давно казна прохудилась: крыс, видать, много развелось, и они своими советнико-министерскими зубами пожрали весь государственный бюджет. Пришлете инквизицию для отлова грызунов — буду благодарен, даже дворцовые пыточные и Большую площадь для показательных казней предоставлю". Так, что ли?! Кстати, о зубастых и хвостатых, а еще рогатых и когтистых впридачу…

К обеду Его Величество, так и не натолкнувшись на лорда Дива ни в коридорах, ни в тронном зале, ни на подходе к его рабочему кабинету, заподозрил что-то неладное. В пользу последнего нерадужного предположения говорило то, что ближе к полудню дворец наводнился советниками и министрами в количестве, не присутствующем на общих совещаниях даже во время дележки казны… то есть во время разработки сезонного плана и распределения бюджетных средств. Все они сновали туда-сюда на полусогнутых и усердно гнули спины, прижимая к груди кипы испачканных неровными строками и испещренными алыми росчерками пергаментов. Это что за несанкционированная бурная деятельность?!

Ответ отыскался в кабинете первого министра, правда, доносился оттуда вовсе не голос лорда Дива.

— И во сколько же слоев вы планируете положить кирпич, раз вам нужно столько денег?! Что?… Что вы там блеете, лорд?

— В три слоя, Ваше Высочество… — расслышал Кандор Х из-за двери жалобный писк министра финансов.

— Что? — язвительно выплюнул Эзраэль.

— Три слоя, Ваше…

— Что?

— Три…

— Вы полагаете, я глухой?! — продолжал измываться над несчастным подданным Одержимый принц.