В Нью-Йорке некий психиатр во время обеда, после того как один из наших сотрапезников сделал такое же предположение, заявил, что я не подхожу под этот диагноз: мол, особенности моей личности не заставляют меня страдать в социальном или профессиональном плане. Критерий «страданий в профессиональном плане» теперь оказался удовлетворен, но лишь в результате изменившегося отношения работодателя ко мне. Я не готов был признать, что мог приобрести данный синдром без каких-либо сопутствующих изменений в себе самом.

С другой стороны, если исходить из моего опыта общения с представителями психиатрии, вполне допустимо заключить: вероятно, мы могли бы найти специалиста, что согласился бы добавить синдром Аспергера в тот список, который я постепенно накопил к началу третьего десятка.

Утром я позвонил профессору Лоуренс.

– Дон, сейчас полседьмого.

– Это может занять некоторое время. А у меня семейные обязательства, которые невозможно передвинуть.

– Тебе кто-нибудь помогает с этим… семейным кризисом?

– Разумеется. Причем профессионально. – Люси была великолепным преподавателем сноубординга. И Хадсону, и Бланш очень нравилось с ней заниматься.

– Ладно, давай.

– Ты предложила, чтобы мы заявили: поскольку мой мозг обладает особым устройством, явившимся результатом воздействия генетических факторов и, возможно, особенностей окружающей среды…

– От нас не потребуют представить научную статью о причинах развития аутизма.

– А если бы это была какая-то иная нейрофизиологическая особенность?

– Например? Прости, я что-то не пойму, какой тезис ты пытаешься доказать.

– Тезис следующий: устройство головного мозга каждого человека – результат действия того или иного сочетания генетических и внешних факторов. Мы даем названия только тем особенностям, которые легко описывать и которые сравнительно широко распространены. Мое поведение на пресловутой лекции – следствие особенностей моего мозга. И в данном случае не должно иметь никакого значения, есть у них научное название или нет.

– Дон… Я тебя услышала, но ты сейчас выстраиваешь философские доводы насчет свободы воли. Может, тебе имеет смысл выступить с ними на какой-нибудь конференции. Но это не прокатит на заседании университетской дисциплинарной комиссии. Ты просто их убедишь в своем сумасшествии.

– А разве идея не в этом? «Невиновен в силу психической невменяемости»?

– Я говорила об ограниченных возможностях.

– Я не считаю свои возможности ограниченными.

В конце концов я согласился известить профессора Лоуренс, если передумаю. Пока же этого не произошло, у меня не было оснований передавать Рози содержание данного разговора.

Встречу с Кроликом Уорреном, на которой мы должны были обсудить школьный отчет об успеваемости и поведении Хадсона, по требованию школы перенесли на более ранний срок, а именно – на первую неделю третьей четверти. «Всплыло кое-что еще», и директор также изъявила желание присутствовать на этой беседе.

Рози, в свою очередь, провела беседу с Хадсоном (без меня: «Мы же не хотим, чтобы ему казалось, будто мы у него что-то выпытываем»), чтобы выпытать что-нибудь в преддверии упомянутой встречи. Он не сумел – или не пожелал – предоставить какую-либо полезную информацию. Рози заверила Хадсона, что мы беспокоимся прежде всего о его благе – равно как и школа. Я был твердо уверен в справедливости лишь первой части данного утверждения.

Пока мы с Рози следовали по коридору учебного заведения, направляясь на встречу, на которой, по-видимому, предполагалось обсудить какую-то форму неподобающего поведения, я вдруг с удивлением осознал: жизнь Хадсона и моя жизнь следуют по сходным траекториям.

Мы беседовали уже семь минут, когда Нил Уоррен (который, несмотря на отсутствие рядом учащихся, все равно не желал, чтобы к нему обращались «Кролик») внес еще один элемент сходства, причем ошеломляющий.

– Я повидал немало мальчишек вроде Хадсона. Большинству из них потом – а иногда и до этого – ставили диагноз, который означал, что они аутисты.

– Что у них аутизм, – поправила директор школы. По моей оценке, ее возраст примерно совпадал с возрастом Рози – сорок два года. Она обратилась к Рози и ко мне: – Когда мы говорим об ограниченных возможностях, мы стараемся использовать язык, ориентированный на человека, а не на его особенности.

Я не знал, как надлежит к ней обращаться – «мисс Уильямс» или «Бронвин». Моя попытка подавить мысленную прикидку ее ИМТ возымела обратный эффект, как это обычно и происходит в таких случаях. Приблизительно тридцать пять. Держась приветливо и дружелюбно, она приступила к известному ритуалу подчеркивания позитивных моментов перед оглашением дурных вестей.