Десятиминутный душ — самый продолжительный с того момента, как родился Гэвин. Не стоило ожидать большего, даже так поздно ночью.

Я встаю на коврик и быстро натягиваю шорты. Смотрю в зеркало на свое отражение, и вижу мешки под глазами, складки в углах рта и даже небольшие морщинки, появившиеся на лбу. За последние четыре месяца я постарел лет на десять, и вновь напоминаю себе, насколько отчаянно нуждаюсь в передышке.

Когда открываю дверь, крики становятся громче, и я понимаю, что кричит не только Гэвин, но и Тори.

Что, черт возьми, происходит?

Я бегу через весь дом в темную спальню Гэвина. Включаю свет и вижу Тори, сидящую в футболке и трусиках на полу. Она сидит странно — одна нога вытянута спереди, а другая согнута позади нее. Перед ней на полу лежит Гэвин, извиваясь и крича.

— Что, черт возьми, ты делаешь? — кричу я на нее, наклоняясь, чтобы поднять Гэвина с холодного паркета.

— Он не перестает кричать, — кричит она. — Я не могу больше это терпеть. Почему бы ему просто не замолчать?

Почему именно сегодня должно происходить все это? Мне плохо от того, что моей дочери нет рядом в ее день рождения, а Тори страдает от того, что рядом ее сын.

Мне хочется спросить ее, сколько ей лет и почему, черт возьми, она плачет над орущим ребенком, своим сыном, но это ее вряд ли волнует. Кроме того, с каждой минутой мне становится ясно, что она не осознает сколько ей лет или почему она так поступает. Да, это сложно. Да, ребенок может довести здравомыслящего человека до безумия, но мы уже взрослые и должны заботиться о нем. Мы просто обязаны.

— Ему больно Тори. Ему нужно лекарство.

— Я не могу больше слышать его крик, — говорит она уже спокойным голосом.

— Ты в порядке? — спрашиваю я ее. Холодно, равнодушно, но, черт возьми, она не поступала так раньше, и я боюсь за нас — в основном за нее. Будто внутри у нее что-то сломалось, и она разваливается на части.

— В порядке ли я? — спрашивает она, поднимаясь и усаживаясь на подоконник. — Черт, в порядке ли я?

Она начинает смеяться, и это лучший ответ на мой вопрос. Ее трясет, кожа становится бледнее с каждой секундой. Ее глаза становятся красными, а дыхание — тяжелым и быстрым. Могу предположить, что у нее паническая атака, другое в голову не приходит.

— Назови мне номер твоего врача, Тори?

— Ты не будешь звонить моему проклятому врачу, — умоляюще говорит она.

— Я позвоню 911, если понадобится. У тебя явно проблемы. Я бы сделал все что в моих силах, чтобы тебе помочь, но ты даже не можешь рассказать мне, что, черт возьми, происходит.

— Не угрожай мне, ЭйДжей, — предупреждает она.

— Малышка, это не угроза. — Мне удается успокоить Гэвина, поэтому кладу его в кроватку и запускаю мобиль. (Примеч.: вращающаяся над кроватью ребенка игрушка или несколько игрушек, часто с музыкальным сопровождением). Глубоко дыша, хоть это и не помогает, я заставляю себя успокоиться ради Гэвина.

Поворачиваюсь к Тори, смотрю ей в глаза и понимаю, что она совсем не тот человек, которого я знал, и уже довольно долгое время. В горе и радости. В горе и радости. Сокращая пространство между нами, я обнимаю ее и крепко прижимаю к себе. Я не говорю ни слова. Просто держу ее.

— Мне нехорошо, — шепчет она.

— Я знаю, детка.

— Мне нехорошо, мне не стоит быть здесь, — говорит она.

— Что ты имеешь в виду? — Я не могу сейчас паниковать. Я должен сохранять спокойствие ради нее и Гэвина.

— Я хочу навредить себе, — продолжает Тори шепотом.

Ее слова для меня как удар, как молния. Навредить себе? Она никогда так не говорила.

— Скажи мне, почему? Что случилось на прошлой неделе, что ты говоришь такое? — Я должен был реагировать на ее слова быстрее, но, черт возьми, я хочу знать, что произошло.

— Я просто разбита. Я едва держалась эти месяцы. Когда я смотрела на тебя с Гэвином в больнице, ты выглядел так, будто он — весь твой мир, как будто ты откажешься от всего, лишь бы ему стало лучше. Ты смотрел на меня так, будто я должна чувствовать то же, ЭйДжей. Но я ничего не чувствую. Ничего. Какая мать ничего не чувствует? Я ничего не чувствую! Ничего!

Она начинает плакать, и слезы снова катятся по ее щекам. Что это? Она думает, что не достаточно хороша, чтобы быть его матерью?

— Почему, Тори? Почему ты так себя чувствуешь? Что заставляет тебя думать об этом?

— Я не знаю, как любить его. Никто никогда не любил меня так, как я должна любить его.

— Я люблю тебя, Тори. Твои родители тебя любят, так что это неправда, — говорю я ей. Я все еще крепко держу ее за плечи, надеясь, что мои слова успокоят ее иррациональные мысли.