Звонок Хантера и Элли занял остальную часть моей поездки, и вот я уже приехал в университетский городок, полный тысяч потерянных взглядов, и мой — один из них.

Я паркую грузовик и мой телефон снова звонит. Кто, черт возьми, на этот раз? Все уже пожелали мне удачи и со всеми я уже попрощался. На экране светится имя Кэмми.

Мои пальцы не слушаются, не хотят нажимать на кнопку приема.

— Привет, — говорю я с нетерпением.

— Мне очень жаль, что мы так мало общались прошлую неделю, — говорит она. — Здесь какое-то сумасшествие с этой ориентацией, плюс куча новых людей, но я хотела пожелать тебе удачи. Я знаю, что ты там зажжешь.

— Я скучаю по тебе, Кэм.

— ЭйДжей, я так скучаю по тебе, что мне больно видеть твое имя на экране моего телефона.

— Мне больно не видеть твое имя на экране моего телефона, — говорю я ей.

— Знаю. Прости. Ты знаешь, что я люблю тебя. Я знаю, что ты любишь меня. Давай сохраним это и будем наслаждаться тем, что есть. — Я думаю, она говорит о моем предложении убежать с ней, а не о том, что она отдала дочь. — Здесь никто не знает про наш секрет, и это хорошо.

— Да. — Я соглашаюсь вслух, но внутри не согласен. Я знаю все наши секреты, и они всегда будут причинять мне боль.

— Позвони мне сегодня и дай знать, как прошла ориентация. Но если пойдешь на вечеринку посвящения новичков, можешь не звонить мне. Я хочу, чтобы ты повеселился.

— Хорошо, — говорю я, доставая свой багаж из грузовика.

— Люблю тебя, ЭйДжей.

— Люблю тебя, Кэм.

С сумками на плечах, я пробираюсь в общежитие, в свою комнату номер 505, где должен встретиться с каким-то чуваком по имени Бринк.

Я вхожу в свою новую странно пустую комнату с четырьмя белыми стенами и двумя кроватями, похожими на койки в тюрьмах, вижу... Бринка, и я уже могу себе представить, как пройдут следующие восемь месяцев моей жизни. Кладу свои сумки на свободную кровать, а он вручает мне пиво, еще не представившись.

— Слава всем гребаным святым этого колледжа, ты похож на нормального сукина сына. Скажи, ты нормальный сукин сын?

— Можешь не переживать, — говорю я, изогнув бровь. — А ты?

— Тоже нормальный.

— Тогда, думаю, нам не о чем беспокоиться. — Я открываю пиво и падаю на свой матрас, подношу банку к губам и быстро выпиваю. Это хороший способ разбить первый лед. — Только одно «но»...

— Да? — говорит он.

— Надо что-то делать с твоими пивными предпочтениями.

Он смеется и толкает меня в плечо.

— Приветствую тебя, ты чертовски нормальный сукин сын. Это был тест, просто чтобы ты знал. Никто не пьет эту хрень. О, мужик, это будет хороший гребаный год.

Я наблюдаю, как люди проходят мимо комнаты по коридору. Бринк оставил дверь открытой, сунув под нее туфлю. Почему-то я не думал, что общежитие может оказаться смешанным, но я вижу, что это действительно так. Возможно, я ошибаюсь и мы находимся не в том корпусе, потому что вижу, как много цыпочек проходит мимо, и большинство из них останавливается, чтобы поздороваться. Похоже, это самое дружелюбное место на земле.

— Как я уже сказал, это будет отличный гребаный год, — говорит Бринк и выходит из комнаты, чтобы посмотреть, как блондинки в коротких юбках ищут свои комнаты.

Достаю из сумки маленькую фотографию, на которой целую Кэмми. Мужик, это нехорошо. Качаю головой, понимая, что это начало конца. Отключив свой телефон, кладу его в задний карман и говорю себе, что все меняется.

В такие дни, как сегодня, я понимаю, что не имел права становиться отцом в семнадцать лет. Сейчас мне двадцать девять, и я не могу контролировать свою жизнь. Хотя, если бы дочь была рядом, моя жизнь сложилась бы иначе. Может, Кэмми была бы рядом. Может, я был бы счастлив.

Когда Тори пришла домой, я понял, что мой гнев не утих, и единственное, о чем мог думать в таком состоянии — это обжигающе горячий душ. Пар не особенно прочищает мозги, но помогает снять напряжение. Не бывает и гребаного дня, когда бы я не задавался вопросом, что именно сделал не так — что мы сделали не так.

Она смотрит на Гэвина так, словно он наша ошибка. Несмотря на мое сильное желание больше не иметь детей, не было ни секунды, когда я считал Гэвина нашей ошибкой. Он должен был быть в моей жизни, вот и все. Как она может думать о нем иначе? Не могу ее понять, и это убивает. Ей потребовалось целых три минуты, чтобы сказать, что она действительно любит Гэвина, но клянусь, это звучало как вопрос, а не как утвердительный мгновенный ответ.

Кажется, что с каждым днем ситуация все ухудшается, и боюсь думать, что будет с нами через год. Я боюсь за Тори. Сегодня я увидел ту ее сторону, о которой не знал раньше, и не уверен, что знаю, как справиться с такой ситуацией, если она возникнет снова.

Это ужасно, но я думаю о том, что Гэвину надо бы побыть у моих родителей пару дней, чтобы я мог отдохнуть. Хотя я не уверен, что так будет лучше для Гэвина.

Когда смываю пену с волос, Гэвин снова начинает плакать. Бедный малыш, ему, должно быть, снова больно. Я потерял счет времени — думаю, действие «Ибупрофена» заканчивается. Прислоняюсь лбом к холодной, покрытой серой плиткой стене, наблюдая, как капли воды стекают по носу и падают в ванну, мечтая всего лишь еще о нескольких минутах в душе. Жду еще минуты две, надеясь, что Гэвин успокоится, однако его плач лишь усиливается. Просто покачай его Тори. Это всегда его успокаивает.