Не могу представить, как Кэмми убегает от своих родителей, отказывается от колледжа и жизни, которую она заслуживает. Но, по крайней мере, если она примет это решение, будет знать, что я готов пойти на это ради нее. Я был бы счастлив, если бы она просто знала, даже если не откажется от всего ради меня. Ей нужно знать, что ее любят, гораздо больше, чем мне нужно знать о том, что любят меня. Я это точно знаю.

— Ты можешь подумать об этом, — говорю я ей.

— ЭйДжей, вот ты где! — кричит отец с расстояния в несколько метров. — Почему ты не празднуешь со своей футбольной командой? Они только что говорили о вечеринке у Чеда сегодня вечером. О, ты... — он подходит ближе, — ты говоришь по телефону? — Последние слова он произносит одними губами. — Это Кэмми? Твоя мать сказала, что вы не...

— Пап! — кричу я. — Дай мне минуту.

Кэмми смеется на другом конце линии.

— Я позвоню тебе позже, — говорит она. — Спасибо, что был для меня всем.

— Я не мог иначе.

— Люблю тебя, ЭйДжей.

— Я тебя тоже.

— Что случилось, сын? — Папа садится рядом со мной на пустое сиденье трибуны. — Я беспокоюсь за тебя.

— Все хорошо, пап.

— Переживаешь из-за колледжа? Это абсолютно нормально. У меня было так же.

— Нет, не переживаю.

— Имеет ли это какое-то отношение к тому, что твою подругу Кэмми родители увозят из города, потому что она была беременна? Ты знал, что она была беременна? Ты и словом не обмолвился нам об этом за последние несколько месяцев. — Он делает короткую паузу, размышляя. — Да ты и о Кэмми-то не намного больше говорил.

Слова папы меня буквально парализуют. Он не общается с родителями Кэмми, и она очень хорошо скрывала свою беременность. Не знаю, как он узнал, но в нашем маленьком городке такие новости как-то быстро разносятся.

— Знаю, как тяжело понимать, что человек, с которым ты долго дружил, вдруг уезжает, но девочки приходят и уходят. Ты найдешь новых друзей, сын. Не волнуйся.

А я-то считал себя наивным. Одно из умнейших решений моего подросткового возраста — то, что я никогда не рассказывал родителям, с кем встречался. Эта беседа была бы совсем другой, если бы было иначе.

— Папа, я не хочу об этом говорить, хорошо?

Он хлопает меня по спине и подмигивает мне.

— Ты понял, парень. Ты должен наслаждаться этими моментами со своими приятелями. Это время, которое ты захочешь помнить. Поверь мне.

— Вообще-то, я хотел бы сейчас вернуться домой, — говорю я. — Я выпустился, папа. Получил аттестат и у меня куча воспоминаний о последних четырех годах учебы. Здесь я закончил, и теперь чувствую, что готов идти дальше, и все будет нормально.

— Что ты собираешься делать все лето? — спрашивает он, вставая с трибуны. — О, я знаю. Будешь работать у меня, заниматься настилкой ковров. Звучит неплохо? Оплата — двенадцать центов в час.

Работа. Деньги. Это первый шаг к тому, чтобы мой план работал.

— Да, пап. Это было бы здорово.

— Что ж, это будет фантастическое лето, — весело говорит он. — На следующей неделе Хантер вернется домой, и мы втроем будем работать вместе все восемь недель, пока двое моих ребят не уедут в колледж.

Черт, он решил посентиментальничать со мной.

— Знаешь, сынок, сначала ты всю жизнь растишь двух мальчиков, чтобы они стали мужчинами, а затем они превращаются в мужчин, и ты должен отпустить их. Это отстой.

Я думал, что это будет длинная, занудная отцовская речь, но она внезапно заканчивается. Я смотрю на него со своего сиденья и вижу слезы в его глазах.

— Я чертовски горжусь тобой, сынок. Действительно горжусь тобой.

Я этого не заслуживаю. Если бы он знал, что я натворил в этом году, он никогда бы не произнес этих слов. Ни сегодня, ни завтра, никогда. Я разрушил жизни в этом году. Включая свою собственную.

Как совершенно разумный человек, я останавливаюсь посреди нашей с Тори спальни и пытаюсь определиться с чего бы начать. Женщины хранят свое личное барахло в ящиках с бельем, по крайней мере, в кино. Ощущая легкое чувство вины от того, что собираюсь сделать, я разворачиваю к стене рамку с фотографией нашего первого свидания, где мы с Тори тычем друг другу в лицо мороженым.

— Извини, детка, но это ради твоего же блага, — говорю я.

Открываю верхний ящик, и еще больше чувствую себя виноватым, копаясь в ее нижнем белье. Перебрав все трусики, я закрываю ящик. В следующих трех ящиках также ничего нет. Под кроватью тоже ничего — я заглядываю туда быстро, не позволяя чувству вины снова накрыть меня.

Мой последний шанс — это шкаф, после останется только подвал, а мне там рыться совсем не по душе, да и там, в основном, мои вещи. Когда мы переехали сюда в прошлом году, у Тори было не так много вещей. Я думаю, что было меньше дюжины коробок, три чемодана, вещевой мешок и сумка с косметикой. Я никогда не думал об этом, но теперь мне кажется это немного странным. Поскольку нам уже далеко за двадцать, то и вещей у нас должно быть много. Оказывается, она все время скрывала от меня свой «багаж». Весело, ничего не сказать.