— Да, это... э-э... в грузовике. — Гэвин никогда не болел. Ему всего четыре месяца. Я не знаю, что делать с больным ребенком. Именно поэтому я стою здесь, как тупица, глядя на него, а Хантер бежит к моему грузовику.

Он возвращается с сумкой для подгузников и роется в ней целых две минуты, прежде чем начинает ругаться.

— Черт, как тут может не быть термометра? Проклятье. Нужно измерить его температуру. У детей его возраста не должно быть температуры выше тридцати восьми с половиной градусов. Это может быть серьезно, ЭйДжей.

Как он помнит всю эту хрень? Не помню, чтобы мне кто-нибудь говорил об этом.

— Подожди, в моем бардачке должен быть термометр. Девочки часто температурят. Тебе стоит держать при себе градусник.

Не знаю, может быть, это чрезмерная болтовня Хантера или это неопытный ЭйДжей набирается знаний от своего опытного брата. Может быть, я просто дерьмовый отец, и действительно не должен был брать на себя роль родителя этого беспомощного ребенка. Учитывая, что мне уже почти тридцать, а мои родительские навыки все еще сомнительны. Страшно подумать, что может случиться с моей дочерью в семнадцать лет. О чем, черт возьми, я думаю?

Хантер снова исчезает и возвращается менее чем через минуту со странным на вид приспособлением.

— Что это, черт возьми, и что с ним делать? — спрашиваю я.

— Это лобный термометр. Это не лучший прибор для младенцев, но это даст нам достаточно точную информацию.

Слава Богу, если бы он сказал мне, что этот термометр нужно куда-то вставить, а не просто приложить к голове, я был бы серьезно напуган. Хантер проводит устройством над головой Гэвина, а я опускаюсь на колени перед автокреслом.

— Он тяжело дышит или это мне кажется? — спрашиваю я у Хантера. Это беспокойство. Я чувствую это. Я должен защитить этого маленького парня, и сейчас я беспомощен. — Что показывает термометр?

— Нам нужно в больницу, ЭйДжей. У него температура тридцать девять градусов. — Я ценю, что Хантер не напомнил мне снова об уровне опасной температуры. Я услышал его в первый раз, когда он сказал, что больше тридцати восьми с половиной опасно для ребенка.

Мы пролетаем по дорогам через город, и я в сомнениях, стоит ли сообщать Тори, но не готов сейчас вести беседы. И принимаю неверное решение и не звоню ей. Мне нужны ответы, прежде чем мне зададут вопросы.

Наклоняюсь к заднему сиденью, кладу руку на грудь Гэвина и чувствую, как он медленно дышит.

— Он дышит странно, — снова говорю я Хантеру.

— Ты этого не знаешь. Я уверен, что все в порядке, — уверяет меня брат.

Я знаю, что он просто хочет меня успокоить. Я готов сломаться от жестокости его слов. Может, он и не хотел меня задеть, но все равно не удерживаюсь от резкого ответа:

— Я знаю, как он дышит. С какой скоростью, сколько секунд разделяет его вдохи и как долго они длятся. Я провожу каждую ночь, слушая его дыхание, и понимаю — он дышит неправильно.

Хантер быстро смотрит на меня, продолжая вести грузовик по городу, и гордо улыбается.

— Я знаю, мужик. Я проходил через это. Я с тобой. Я верю тебе.

Вдобавок к тому, что не позвонил Тори, как наверняка должен был, я еще и должен был позвонить педиатру Гэвина, прежде чем ехать в отделение скорой помощи, о чем мне снисходительно сообщили в регистратуре. Почему я ничего об этом не знаю? Я слушал все, что говорили, был на каждом приеме, и все же чувствую себя самым глупым отцом в мире. Теперь мы сидим в этой чертовой комнате ожидания, а мой сын пылает жаром в моих руках. Не должны ли в отделении скорой помощи детей принимать в первую очередь?

Хантер кладет руку мне на плечо и протягивает мне стакан. Кофе приятно пахнет, а кофеин, когда принимаю его внутрь, возбуждает меня еще больше.

— Ты еще не позвонил Тори? — спрашивает он.

Я качаю головой, понимая, что прошло больше часа, и теперь у меня уже нет оправданий.

— Нет, — говорю я, глядя на Гэвина, который невозмутимо и тихо спит у меня на руках.

— О, тебе надо бы сообщить ей, — говорит Хантер и садится рядом со мной. — Я не хочу лезть не в свое дело, но...

— Ничего, — говорю я ему.

— Ты изменился, ЭйДжей. — Его слова — не порицание. Это просто признание факта. — И я беспокоюсь о тебе. — Я тоже беспокоюсь о себе. — Ты не смеешься, ты не улыбаешься, и ты не... ты.

— Да, — соглашаюсь я. Я не могу не согласиться, потому что он прав.

— Ты в порядке? — неуверенно спрашивает он.

Прокручиваю этот вопрос в голове, чтобы дать себе минутку на ответ. Что значит быть в порядке? Полагаю, что ощущение тихой радости, привычные раньше смех и улыбки — вот что это такое, чего сейчас нет и в помине. Так что ответить Хантеру можно только так: