Беру своего маленького парня на руки и несу его в кресло-качалку, которую мне любезно одолжил Хантер. Для чего нужны братья? Кроме того, чтобы давать друг другу кресла-качалки. Кто я сейчас? Как мы с Хантером докатились до такой жизни, в которой одалживаем друг другу кресла-качалки?

Когда сосок — и я больше не нахожу это слово сексуальным — наконец попадает в рот Гэвина, его крики прекращаются, и он расслабляется в моих руках. Я смотрю на его спокойное личико и влюбляюсь в него снова, точно так же, как и каждую ночь, в три часа. Я, может быть, устал как черт, но сделал бы что угодно для этого маленького парня. Было бы неплохо, если бы он это понял и выпил эту бутылочку немного быстрее, но что я могу сказать, малыш весь в отца и наслаждается вкусной едой.

Не закрывать глаза — единственная задача. Прошло уже тридцать минут, как я разглядываю стену, и бутылка в моей руке становится легкой. Гэвин выпустил сосок и уже засыпает. Но я должен разбудить его, чтобы он срыгнул. Таковы правила. Это действительно глупые правила, но то, что он может во сне захлебнуться собственной отрыжкой, пугает меня, поэтому я делаю все, как надо. Я бужу спящего ребенка, который наверняка позволил бы мне спать в течение следующих трех часов в тишине и покое.

Спустя минуту постукивания по его спине, я слышу, как маленький пузырек воздуха лопается в его животике. Я поднимаю его, чтобы положить обратно в кроватку. Но теперь он смотрит на меня и улыбается. Может быть, это газы, но я думаю, он просто не собирается отпускать меня.

Пока не появился Гэвин, я никогда не думал, что человек действительно может спать стоя. Теперь я точно знаю, такое бывает, когда ты совершенно без сил. Но сейчас... то ли это Тори трясет меня, то ли это землетрясение. Неважно, я не уверен, что у меня хватит сил поднять веки. Я получаю локтем в живот и резко открываю глаза, понимая, что сплю, повиснув на спинке кроватки — пустой кроватки. Спина просто вопит от боли, когда я выпрямляюсь, чтобы увидеть Тори. Она кажется отдохнувшей, каким был бы и я, если бы спал с трех часов ночи в кровати, но знаю, что она нуждается в этом больше.

— Ты выглядишь ужасно, — говорит она. Я устал. Я должен быть на работе сейчас, или час назад, или через час, в зависимости от того, сколько сейчас времени.

— Который час? — спрашиваю я ее.

Боже, что случилось с моим голосом? Такое чувство, будто ржавый гвоздь застрял у меня в горле. Почему она так на меня смотрит? Как будто я должен улыбаться и стоять здесь с чашкой кофе, читая газету, вместо того чтобы горбиться над кроваткой нашего сына.

— Сейчас восемь, — говорит она без эмоций и отстранено, как и на протяжении нескольких месяцев. Мы женаты меньше года, и большую часть этого времени я пытаюсь понять ее.

Знаю, что она любит меня, и я люблю ее, но родительство совершенно очевидно изматывает нас. Полагаю, именно поэтому надо сначала жениться и какое-то время пожить вместе, прежде чем заводить детей. Поскольку моя жизнь часто непредсказуема, то все это уже не имеет значения. Я всегда поступаю правильно, на мой взгляд, но не знаю, является ли мой правильный поступок действительно верной дорогой в жизни. Но в этот раз я выбрал правильный путь — я стану хорошим мужем и лучшим отцом, которого заслуживает Гэвин.

— Я надеялась быстро принять душ перед встречей, — говорит Тори. Сейчас восемь, и у меня есть час, чтобы добраться до места, где мы с Хантером сегодня работаем. — Знаю, тебе скоро уходить.

Тори протягивает мне Гэвина и жалостливо улыбается. Думаю, если скажу ей, что собираюсь принять душ перед работой, ничего не изменится. С Гэвином на руках я спускаюсь в гостиную и сажусь на диван — это единственная мебель, которую мне разрешили привезти, когда мы въехали, и когда я включаю телевизор, мне становится комфортно. Может быть, я смогу посмотреть хотя бы повтор вчерашней игры.

Откидываюсь на спинку дивана. Я чертовски устал. Кофеин, вероятно, не спасет меня сейчас. Может быть, помогут несколько минут сна... Гэвин спит, а Тори будет в душе около получаса.

Или нет.

— ЭйДжей, — тихо зовет она.

Я открываю глаза и быстро сажусь, а она стоит в полотенце вся мокрая после душа, и слезы текут по ее щекам.

— Детка, что случилось? Ты в порядке? Что-то случилось?

Я уже на ногах и осторожно перекладываю Гэвина так, чтобы он не проснулся.

— Я просто... мне жаль, что я так себя вела. — Что вдруг заставило ее заговорить об этом? Она вела себя так с седьмого месяца беременности.

— У нас столько всего произошло. Я понимаю. Ты не должна извиняться, — говорю я. — Непросто быть родителями.

— Ты думаешь, мы все еще были бы вместе, если бы не... — она смотрит на такого умиротворенного сейчас Гэвина, — ...он?

Я смотрю на нее, пока она задает этот вопрос.

Это вопрос, на который я уже много раз отвечал. Мы встречались всего несколько месяцев, когда узнали, что она беременна. Это было невероятно — связь между нами была чем-то, чего я не испытывал с тех пор, как был с Кэмми, и я подумал, что в будущем у нас все изменится. Я даже скрывал ее от своей семьи несколько месяцев, боясь, что кто-нибудь все испортит.