Миссис Скай смотрит на меня и широко распахивает дверь.

— Она наверху. ЭйДжей, ты сказал?

— Да, мэм. — Господи, она знает. Теперь я буду молиться, чтобы ее отца не было дома.

— Весь прошлый год Кэмми часто говорила о тебе. Но я давно о тебе не слышала. Приятно познакомиться с тем, кто ей так нравился, — миссис Скай слегка улыбается и кладет мне руку на спину, когда я захожу внутрь. — Ступай, может, ты сможешь немножко ее взбодрить.

— Взбодрить, мэм? — Не знаю, почему веду себя, как дурачок, но именно так я себя и веду. Это неправильно, но у Кэмми явно была веская причина скрывать правду.

— О, она сама объяснит тебе, если захочет.

— Ох, ну ладно. Понял.

Я поднимаюсь по лестнице и останавливаюсь в коридоре. Где комната Кэмми? Сложно сообразить, ведь раньше я попадал в ее комнату только через окно, много раз.

Раздумывая, стоит ли стучать в ее дверь, перебираю в голове все возможные последствия. Если я это сделаю, она спросит, кто это, но скорее всего предположит, что это ее мама. Если не постучу, то могу застать ее в неподходящий момент, и она может испугаться или что-то в этом роде. Я легонько стучу костяшками пальцев и жду, что она скажет «входите».

— Что? — холодно говорит она.

Воспринимаю это как приглашение войти. Медленно открываю дверь и заглядываю внутрь. Кэмми лежит в постели, до шеи укрывшись розовым одеялом. Он смотрит в экран телевизора и сжимает в руке пульт.

— Могу я войти? — спрашиваю я.

Она пожимает плечами и продолжает нажимать кнопки на пульте. Я закрываю за собой дверь, осторожно подхожу к ее кровати и сажусь.

— Как ты себя чувствуешь? — Понимаю, что за этот вопрос можно получить пощечину. Учитывая, что я исчез на несколько дней. Но еще в больнице она ясно дала понять, что не хочет меня видеть, и я не стал спорить.

— Дерьмово, — говорит она.

Кэмми отводит взгляд от телевизора и смотрит на меня. Ее глаза красные от слез, а на щеках соленые дорожки. Ее красивые волосы завязаны на макушке, и она выглядит бледной, измотанной и больной.

И я не могу не спросить снова, почему она позволила своим родителям сделать это с ней — принять такое ужасное решение и без меня, но, если не хочу, чтобы меня выгнали из этого дома, нужно правильно разыграть карты. Несмотря на все, что произошло, я все еще люблю ее, даже если мое сердце пропустили через мясорубку.

— Я понимаю, — говорю я. Но это не так.

— Нет, не понимаешь. Потому что я не понимаю.

— Ты не понимаешь чего? — растеряно спрашиваю я.

— Ты все еще думаешь, что я хотела это сделать? Ты хоть представляешь себе, насколько мне сейчас плохо? — говорит она достаточно громко, что боюсь, ее мать может услышать, но в то же время так тихо, что я слышу слабость в ее голосе.

— Я не знаю, что и думать, Кэм! Ты никогда не говорила со мной об этом, — говорю я, пытаясь не быть жестоким.

— Ш-ш-ш, говори тише, — ругает она меня. — Мне не разрешили говорить с тобой об этом, — бормочет она, пристально глядя на дверную ручку.

Я ничего не понимаю.

— Никто не заставлял тебя это делать. — Мне не следовало этого говорить. Именно это я обещал себе не говорить, если мне представится возможность снова поговорить с ней.

— Это не совсем так, ЭйДжей, — говорит она со слезами на глазах. — Я была вынуждена принять это решение. Если бы этого не сделала, я бы оказалась на улице без денег, без поддержки, без работы, не имея возможности прокормить нашу дочь.

— Я не понимаю.

По многим причинам не понимаю. Я бы этого не допустил. В течение последних нескольких месяцев мы обсуждали этот вопрос миллион раз. Я собирался отказаться от своей стипендии, отложить учебу, устроиться на работу, найти квартиру — сделать все возможное, чтобы поддержать Кэмми и нашу дочь. Ей все нравилось, она всецело поддерживала этот план.

— Если бы я оставила ее, мои родители вышвырнули бы меня. Они хотели найти отца — тебя, и разрушить твою жизнь, разлучить нас и заставить тебя отдавать все деньги, которые ты заработал. Обе наши жизни были бы уничтожены. Я была напугана.

Я хочу возразить, но мне семнадцать, и ей семнадцать. Ее родители могут делать все что захотят до конца августа, пока ей не исполнится восемнадцать. По достижении этого возраста у них уже не будет обязанности помогать ей, и, если я не помогу, она может оказаться на улице — в наказание. Хоть я и понимаю ее страх, но мы говорим о нашей дочери, которую бездумно отдали двум незнакомцам, о которых ничего не знаем.

— Ну, я думаю, что сейчас тебе это не грозит, — говорю я, стараясь не быть холодным, но холод — это все, что я сейчас ощущаю. Я не умею скрывать свои эмоции.