— Но ведь изменение — это боль? — тихо спросил Лакр.

— Да, — согласилась Гончая. — Но я предпочитаю думать о ней как о плате за то, что мне было даровано после. Достойной, надо сказать, плате, ведь в итоге я получила гораздо больше, чем могла рассчитывать. И Таррэн, кстати, тоже. А уж Тиль…

Владыка Темного леса затаенно улыбнулся.

— Я получил то, на что и надеяться не смел.

— Значит, так было суждено, — спокойно отозвалась Белка. — И значит, тут не о чем жалеть. Мы с тобой все уже сказали друг другу пятьсот лет назад. А жить прошлым или ненавидеть за сделанное — глупо. Особенно если мы считаем себя одной семьей.

Лакр с удивлением подметил подозрительные искры в глазах немолодого эльфа, но тот быстро отвернулся. Белка отвернулась тоже, рассеянно теребя шерсть на загривке перевертыша. Тот, в свою очередь, настороженно покосился на рыжего, но не сдвинулся с места, чтобы не спугнуть Белку, подарившую нечаянную ласку.

— Да, — неожиданно вздохнула Гончая. — Если бы знать заранее, к чему нас это приведет… Я, например, вчера даже не подозревала, что стану обладательницей трех десятков остроухих, готовых по первому слову идти за мной в огонь и воду. А поди ж ты, подкинули задачку!

— Что собираешься с ними делать? — осторожно поинтересовался ланниец.

— Как раз сижу и ломаю над этим голову. Если все-таки надумаю их послать в далекие дали, то клятва верности заставит их подчиниться, но ты сам подумай, куда им идти-то.

— Ну, домой.

— Где их непременно удавят? — хмыкнула Белка. — Да за покушение на владыку их свои же сородичи живьем сожрут! Тиль, между прочим, имеет полное право казнить их на глазах у всего леса, и никто слова поперек не скажет. Но он, слава богам, этого не хочет и лишних смертей во имя себя любимого давно уже не требует. Но куда девать этих чудиков? К светлым, где эти бедолаги никому не нужны? К людям? В подземелья к гномам?

Лакр вздохнул.

— Без понятия. Но думаю, что они сделали наилучший выбор из того, что имелся.

— А мне теперь эту кашу расхлебывать!

— Бел, да что тут такого? Тебе ж не привыкать: со Стражами ты много лет ходила в дозоры, Гончими управляла, с хмерами держишься на равных, эльфы тебя уважают… Даже охотники признают, что с тобой лучше не связываться! У тебя весь Проклятый лес к ногтю прижат! Ни одна зверюга лишний раз не вякнет! Питоны издалека раскланиваются! Да с твоими способностями и рунами подчинения ты лучше всех с ними управишься!

— А оно мне надо? — сварливо осведомилась Белка. — Сидеть с ними, как с малыми детьми, терпеливо объясняя, что они не рабы? Учить их заново жить, потому что кое-кому показалось, что все уже закончилось, а единственное, что им осталось, — это с честью выполнить свой долг и по возможности поскорее помереть, чтобы не осквернять этот мир своим присутствием? Скажи, мне это надо — вытаскивать из ямы тех, кто сам этого не хочет? Знаешь, сколько придется потратить на них времени и сил? Знаешь, как тяжело перебарывать тех, кто готов в любой момент закрыть глаза и упасть замертво? Кто решил, что уже мертв, и теперь только ждет повода позвать Ледяную богиню? А знаешь, что будет, если я утром встану и велю им проваливать?

Лакр неловко кашлянул.

— Они встанут и уйдут, рыжий! Но недалеко. До первой полянки. Где сядут на землю, сложат ручки и тихо помрут дней через десять, потому что у них не будет ни желания, ни воли, ни сил, чтобы встать и просто поесть.

— Зато у тебя больше не будет проблем. Разве нет?

— У меня их не будет даже в том случае, если я выведу этих кроликов в чистое поле да зарублю к Торковой матери, чтоб не мучились. Но я этого не сделаю. И знаешь почему?

— Почему?

— Потому что искупление — это не смерть, — сурово отрезала Белка. — Искупление — это работа, осмысление, готовность учиться новому. И это жизнь, наполненная смыслом. Жизнь, в которой не умирают от тоски и самобичевания, не терзаются прошлым и очень стараются себя изменить. Сами, без всяких рун и заклятий. Искупление — это жизнь, когда ты каждый день помнишь о совершенной ошибке, но при этом делаешь все, чтобы больше никогда не повторилось то, чему ты когда-то не сумел воспрепятствовать. Именно в этом — настоящее изменение. Правда, Тиль?

Тирриниэль быстро кивнул.

— В свое время мне пришлось оказаться на грани, чтобы это понять.

— Зато ты сделал все сам, а эти хорьки хотят достичь результата чужими усилиями. Так зачем мне им помогать? Зачем куда-то тащить, если они сами этого не желают?

Лакр сконфуженно потупился.

— Вот и я не знаю, — вздохнула Белка, внезапно успокоившись. — Мне не нужны тридцать идиотов, мечтающих сбежать от собственной совести. Может, для них клятва лучше, чем отречение. Но я, чтоб ты знал, никогда не требую от своих подопечных абсолютной покорности. Более того: жестоко за это наказываю. Да, я требую подчинения. Однако те, кто мне доверился, остаются свободными в своих решениях. Я не ограничиваю их ни в чем. Просто спрашиваю за каждое слово и требую, чтобы они за него отвечали. По делу сказал — уважаю. Бахвалишься на пустом месте — давай проверим. Докажешь, что хорош в бою, отлично, живи. Не докажешь — не обессудь: какое-то время походишь в лубках, зато потом сто раз подумаешь, прежде чем открывать рот или выпускать когти… Такова моя правда, Лакр. И таковы мои методы. Может, они излишне жестоки, но они работают. За последние несколько веков среди охотников не было ни одного случая, чтобы кто-то погиб у меня на охоте. И не было ни одного перевертыша, которого я не смогла бы удержать от срыва.