Тирриниэль тихо вздохнул.

— Значит, Таррэн все-таки нашел способ…

— Да, Тиль. Странный, невероятный способ, но он работает: охотники не поддаются моей магии. Так что не волнуйся за Шира — с ним ничего не случится. И ты можешь быть уверенным, что в эту ночь на меня никто не покусится.

— Бел, а как же?..

— Погоди, — мягко остановила его Белка. — Знаю, что все это ново и непривычно, но такие вещи надо обсуждать на свежую голову. Поэтому не спеши с выводами и подожди до утра, ладно? А завтра я все тебе объясню.

Стрегон проснулся в удивительной тишине. Непривычной, непонятной и необъяснимой в дремучем лесу, где за каждым листочком и каждым корешком — бурная, хоть и невидимая постороннему глазу жизнь: то мошки зашелестят крылышками, то зверь вдали заревет, то мелочь какая-нибудь тявкнет, то ветка колыхнется на ветру… А тут — ничего. Будто мир внезапно вымер. А может, просто заснул?

Стрегон приподнялся на локте и настороженно прислушался. Но в лесу было по-прежнему тихо, хотя внешне, казалось, ничего не изменилось: те же могучие палисандры вокруг, та же трава, темное небо, уже подсвеченное первыми стрелами рассвета… остроухие спутники, разумеется, выспались и даже перекусить наверняка успели — им для отдыха требовалось гораздо меньше времени, чем смертным.

Нехорошо, конечно, что они сумели подняться совершенно неслышно, но вполне простительно — все вчера вымотались до предела. Вот только настораживает, что пришедшие в себя темные, включая Лана и Картиса, зачем-то собрались вокруг ясеня и сидели с абсолютно непонятными выражениями на физиономиях. Бледные, неподвижные, как статуи, с горящими глазами, по которым только и можно признать, что живые…

Стрегон нахмурился и тоже сел. Рядом немедленно пошевелился Терг. Внезапно открыл глаза, рассмотрел озабоченно прикусившего губу вожака и тут же поднялся, незаметно пнув по пути остальных. Секунду спустя сверху донесся еще один шорох — это Лакр, чувствующий опасность не хуже иного зверя, сполз с облюбованной вчера ветки. Точно так же, как остальные, он оглядел эльфов. Сообразил, что это ненормально, и плавно потянулся за оружием.

Однако перворожденные отнюдь не выглядели встревоженными. На их лицах не отражалось беспокойство, а позы не были напряженными или угрожающими. Скорее, эльфы ненадолго выпали из реальности, целиком обратившись в слух. А их горящие глаза сияли так, будто во тьме зажгли сразу три десятка магических светильников.

Тирриниэль прикрыл веки, едва заметно покачиваясь в такт одному ему слышной музыке. С наслаждением вдыхал каждую оброненную ноту, впитывал всем существом, тянулся навстречу. И застывший мир внимал этому чуду тоже.

Стрегон, нахмурившись еще больше, снова прислушался. Сперва было очень тихо, как если бы он попал на безжизненный остров. Затем ему почудился непонятный звук, словно кто-то неосторожно задел струну эльфийской арфы. А еще через пару минут, когда в ушах уже зазвенело от напряжения, необычный звук повторился. Затем прозвучал еще и еще, словно просыпаясь. Меняя тональность и силу, складываясь в очень далекую, тихую, но удивительно притягательную мелодию, которую какой-то безумец рискнул исполнять посреди Проклятого леса.

Он узнал ее сразу — по неуловимому аромату эльфийской магии и чарующему привкусу чуда. Ошеломленно вздрогнул, а потом обессиленно обмяк: это было невозможно, невероятно, неправильно, но эльфийская флейта на самом деле звучала в предрассветном лесу. Ни о чем не просила, никого не ждала, не грустила. Она просто была, эта удивительная мелодия. Та самая, которую Белка когда-то играла для Курша.

Дождавшись последних аккордов, Тирриниэль прерывисто вздохнул, а потом медленно поднялся, искренне радуясь, что маленькая Гончая не отчаялась до конца и по-прежнему берет иногда в руки эльфийскую флейту. Все-таки находит в себе силы жить, ждать, но при этом тщательно скрывает грызущую изнутри боль, не позволяя ей портить этот прекрасный, насыщенный чудесами мир.

Владыка Л’аэртэ осторожно подошел к барьеру, а затем, поколебавшись, неуверенно тронул туго переплетенные ветви. И изрядно удивился, обнаружив, что они послушно разошлись в стороны, будто только и ожидали приглашения. Или, может, Белка заранее их об этом попросила?

Стрегон открыл было рот, чтобы предостеречь мастера, но увидел, как листва перед эльфом подалась в стороны. На мгновение заколебался, не зная, позволят ли ему выйти так же легко и примет ли Тиль его присутствие как должное, но потом вспомнил, что по-прежнему отвечает за владыку головой, и решительно двинулся следом, далеко не сразу сообразив, что полуразумный барьер вряд ли позволил бы им пройти, если бы не имел прямого приказа.

Как оказалось, Белка действительно велела не препятствовать «гостям»: с такой охраной, которую они имели на данный момент, можно было ничего не бояться.

Тиль нашел ее недалеко от места мира — на берегу безымянной речушки, вода в которой была прозрачной, словно в хрустальной купели. Гончая сидела возле плакучей ивы, опустившей ветки до самой земли, и задумчиво смотрела на мелкие волны, танцующие в лучах утреннего солнца. Возле ее ног застыл черной горой уже знакомый волчище. Его лапы почти касались ее маленьких стоп, тяжелая голова беззастенчиво покоилась на ее коленях. Мохнатый бок, мерно поднимаясь в такт ровному дыханию зверя, игриво щекотал ее правую щеку, но волк не спал. Так, дремал потихоньку, оставив приподнятым одно ухо и слегка приоткрыв один глаз. И причина этому была вовсе не в замершем от неожиданности эльфе, а в том, что по другую сторону от Белки возвышалась еще одна массивная гора — серая, покрытая костяными наростами от носа до кончика хвоста и тихо урчащая вслед недавно законченной мелодии.