Шрифт:
Через пять дней Лайза сидела на тахте, а я читал газету, и Лайза сказала:
– Хэнк, не получается, правда?
– Да.
– Что не так?
– Не знаю.
– Я уеду. Я не хочу здесь оставаться.
– Успокойся, не настолько же все плохо.
– Я просто ничего не понимаю. Я не ответил.
– Хэнк, отвези меня к Дворцу освобождения женщин. Ты знаешь, где это?
– Да, где-то в Уэстлейке, там раньше художественная школа была.
– Откуда ты знаешь?
– Я туда как-то возил другую женщину.
– Ах ты гад.
– Ну ладно, ладно…
– У меня подруга там работает. Я не знаю, где у нее квартира, а по телефонной книге найти не могу. Но знаю, что она работает во Дворце освобождения. Поживу у нее пару дней. Просто не хочется возвращаться в Сан-Франциско в таком состоянии…
Лайза собралась, сложила вещи в чемодан. Мы вышли к машине, и я поехал в Уэстлейк. Я как-то возил туда Лидию на выставку женского искусства, где она показывала несколько своих скульптур.
Я остановился перед зданием.
– Я подожду, вдруг твоей подруги нет.
– Все в порядке. Можешь ехать.
– Я подожду.
Подождал. Лайза вышла, помахала. Я помахал в ответ, завел машину и уехал.
86
Я сидел в одних трусах как-то днем неделю спустя. Нежно постучали в дверь.
– Минуточку, – сказал я. Надел халат и открыл.
– Мы – две девушки из Германии. Мы читали ваши книги.
Одной на вид лет 19, другой, может, – 22.
У меня выходила в Германии пара-тройка книг ограниченными тиражами. Я сам родился в Германии в 1920 году, в Андернахе. Дом, где я жил в детстве, теперь стал борделем. Говорить по-немецки я не умел. Зато они говорили по-английски.
– Заходите. Они сели на тахту.
– Хильда, – сказала 19-летняя.
– Я Гертруда, – сказала 22-летняя.
– Я Хэнк.
– Мы думаем, что у вас книги очень грустные и очень смешные, – сказала Гертруда.
– Спасибо.
Я ушел в кухню и нацедил 3 «водки-7». Начислил им и начислил себе.
– Мы едем в Нью-Йорк. Решили заглянуть, – сказала Гертруда.
Затем они рассказали, что были в Мексике. По-английски говорили хорошо. Гертруда потяжелее, почти толстушка; сплошные груди и задница. Хильда – худая, похоже, что постоянно под каким-то напрягом… странная и будто у нее запор, но привлекательная.
Выпивая, я закинул одну ногу на другую. Халат мой распался.
– О, – сказала Гертруда, – у вас сексуальные ноги!
– Да, – подтвердила Хильда.
– Я знаю, – сказал я.
Девчонки остались и поддержали меня в выпивке. Я сходил и сочинил еще три. Когда садился вторично, убедился, что прикрыт халатом как должно.
– Вы, девчонки, можете тут остаться на несколько дней, отдохнете.
Они ничего не ответили.
– Или не оставайтесь, – сказал я. – Страху нет. Можем просто поболтать. Мне от вас ничего не нужно.
– Наверняка вы знаете много женщин, – сказала Хильда. – Мы читали ваши книги.
– Я пишу фикцию.
– Что такое фикция?
– Фикция – это приукрашивание жизни.
– То есть врете? – спросила Гертруда.
– Чуть-чуть. Не очень.
– А у вас подружка есть? – спросила Хильда.
– Нет. Сейчас нет.
– Мы останемся, – сказала Гертруда.
– У меня только одна кровать.
– Это ничего.
– И еще одно…
– Что?
– Чур, я сплю посередине.
– Ладно.
Я продолжал смешивать напитки, и скоро у нас все кончилось. Я позвонил в винную лавку.
– Я хочу…
– Постойте, друг мой, – отвечали мне, – мы не делаем доставку на дом до шести вечера.
– Ах вот как? Я тебе в глотку вбиваю по двести долларов в месяц…
– Это кто?
– Чинаски.
– А, Чинаски… Так чего вы хотите? Я ему сообщил. Потом:
– Знаете, как сюда добраться?
– Ода.
Он прибыл через 8 минут. Толстый австралиец, вечно потеет. Я взял две коробки и поставил их в кресло.
– Привет, дамы, – сказал толстый австралиец. Те не ответили.
– Сколько там с меня, Арбакл? [17]
17
Роскоу Конклинг Арбакл по прозвищу Толстяк (1887–1933) – американский комедийный актер немого кино.