Я улыбнулась и, видя ровный участок дороги, как меня учил Макс, утопила педаль газа. Мне было хорошо. Я летела по хайвею и, улыбаясь встречным машинам, чувствовала полет. Я была свободна. Мне было хорошо. Как Чайке Джонатану. "Скорость — это мощь, скорость — это радость, скорость — это незамутненная красота…"*

Скорость — это свобо…

Все произошло в считанные секунды.

Глаз засек яркое пятно справа — я отчетливо увидела на обочине собаку, уже рванувшую на дорогу. "Глупыш!!!" — выкрикнула я и, инстинктивно ударив по тормозам, крутанула руль влево.

БМВ вылетела на соседнюю полосу. Послышался нервный сигнал машины, несущейся позади меня, а я в дюйме от бетонного разделительного ограждения резко вывернула руль вправо. Мое зрение сузилось до одной точки, руки до боли в костяшках сжали руль, сердце в панике застряло в глотке, мешая дышать. Я попыталась выровнять машину, но было поздно — трасса была скользкой, БМВ по инерции начало заносить и на краю сознания пронеслось — "конец".

Визг тормозов. Удар сзади. В грудь выстрелила подушка безопасности. Машину резко развернуло. Удар сбоку. Скрежет металла. Страх. Осознание конца. Резкая боль. Горячая липкая кровь. Темнота.

*Цитата из повести Ричарда Баха "Чайка по имени Джонатан Ливингстон"

Очнулась я в нашем доме. Стоя в зале, я рассматривала обстановку, знакомую мне еще с детства, и создавалось ощущение, что это был и мой дом, и в тоже время не мой. Я никак не могла уловить разницу, причину, по которой я чувствовала себя здесь чужой.

Будто я попала в параллельную реальность, где все казалось знакомым с детства, но чужим.

Внезапно я услышала какой-то шум, плеск воды и детский смех. Знакомый детский смех.

Я пошла по направлению к ванной, аккуратно открыла дверь и от увиденной картины удивлённо подняла брови.

В ванной сидела маленькая девочка, на ее шее висел крестик, мой крестик, который я отдала Ричарду, а моя мама ее купала.

— Ты мой маленький чумазый ангел! — смеялась мама, вырисовывая пеной облако на голове у малышки.

— Чумазых ангелов не бывает! — хором, не сговариваясь, сказали мы вместе с девочкой, которая в это время била ладонью по воде.

Мама резко повернула голову ко мне, ее улыбка сошла на нет, ее лицо стало несчастным, и я почувствовала тревогу, рассматривая ее серый взгляд.

— Мама, что-то не так?

Но она молчала, а я осмотрелась по сторонам, пытаясь понять, почему она мне не рада.

— Я ведь дома. Разве это плохо? — все же спросила я.

Ответом мне было все то же молчание, и я шагнула вперед.

В следующую секунду я обнаружила себя, сидящей в ванне вместо той девочки. Вода была ледяной, мама, сидя на табуретке, грустно смотрела на меня и терла губкой, как когда-то в детстве. Правда, это было совсем не так весело, как в детстве — было холодно и неуютно, и мама совсем не улыбалась, скорее наоборот, мне казалось, что она сейчас заплачет. И вода. Сквозь розоватую пену просвечивала красноватая вода. "Странный цвет воды, такой же, как когда я смывала с себя кровь Ричарда после покушения", — пронеслась в голове неожиданная мысль, и я вновь посмотрела на маму.

Она с грустным лицом продолжала мыть меня, а мне становилось все неуютнее.

— Мама, не плачь, — тихо прошептала я, желая все вернуть назад, перемотать киноплёнку в начало, где я была маленькой, и где мы с мамой были счастливы. Но она, не реагируя на мои слова, лишь водила пропитанной красноватой водой губкой по моему телу.

Ее движения были какими-то механическими, отстраненными, как у сомнамбулы, и я, будто заражаясь этой монотонной процедурой, сникла и, откинувшись на спину, легла в ванне, чувствуя липкий влажный холод.

Я погружалась все глубже и глубже в воду, и уже видела мамино несчастное лицо сквозь толщу красноватой воды, и от того казалось, что мама стала ещё несчастней, ее черты исказились до неузнаваемости, будто я смотрела на неё через призму красного кривого стекла.

Она плакала, отрицательно качала головой и что-то мне говорила, но я ее уже не слышала. Я чувствовала тяжесть в груди, будто внутри меня была гиря, которая тянула меня все глубже и глубже. Пришло осознание, что мне не хватает воздуха, и я перестаю дышать, продолжая погружаться в липкий холод.