Шрифт:
— Из Москвы мы, — сказал Иван весомо.
— Не Белокаменной, — уточнил Захар, — а тутошней, техасской.
— Натурально.
— Ясненько… — протянул помор. — Условия знаете?
— Знаем!
— Тогда вперёд и с песней. Князь, пошли лошадей глянем!
— Денег совсем мало, — озаботился Туренин.
— Бердуго за десятку коня торгует, должно хватить…
— А сёдла ещё?
— Так куда ж без них-то?
Ларедо, перебрасывавший сено на конюшне, сразу отсоветовал им брать новые сёдла.
— Скрипят они, — посетовал он, — ночью тебя любой индеец услышит. Вот эти лучше возьмите — хоть и потёртые, но целые совсем. Приработались!
Фёдор не мог похвалиться званием умелого конника, но верхом наездился изрядно. Ковбойское седло его удивило — с двумя подпругами (такими пользуются в Техасе), тяжёлое, но и удобное, как кресло. Да и то сказать — «коровьему парню» [94] приходится всю неделю, кроме воскресенья, по четырнадцать часов в день гоняться с лассо за норовистой бурёнкой, клеймить брыкающегося бычка-двухлетку, копать ямы под столбы для изгороди, постоянно выгребать грязь с водопоев, подковывать лошадей и скакать, скакать, скакать… Тут уж, как ни крути, как ни верти, а удобства седалищу обеспечь.
94
Именно так можно перевести слово «ковбой».
— Выбирайте! — сделал Шейн широкий жест, поводя рукою по денникам, откуда выглядывали любопытные конские морды.
Чуга оседлал чалого бронка, [95] Туренину достался добрый конь гнедой масти.
Укрепив седельную скатку, [96] вложив «генри» в седельную кобуру, помор вскочил на коня, позволил ему побрыкаться и дал шенкеля. [97] Чалый легко и, как почудилось Фёдору, с удовольствием сделал круг по двору. Жеребец был красив — с чёрной гривой и хвостом, с едва заметными яблоками на левой ноге. Видать, подмешалась кровь пятнистой аппалузы — индейского боевого коня.
95
Бронк (от исп. bronco — «дикая лошадь») — необъезженный мустанг.
96
Седельная скатка — скатка из одеял, привязываемая поперёк седла сразу позади вилки, чтобы помочь всаднику плотнее сидеть в седле; седельная вилка — передняя часть деревянной основы седла, поддерживающая седельный рог.
97
Шенкель — часть ноги всадника от колена до щиколотки, обращённая к коню. Дать шенкеля — сильно нажать шенкелями.
— Порядок, он тебя слушается! — крикнул Ларедо.
— Ещё бы он не слушался…
Вскоре фургон покинул хозяйство Бердуго Сепульведы. Ковбои поскакали следом, как почётный эскорт. Шейн, правивший мулами, запел, не слишком мелодично, зато громко:
Зачем я покинул кварталы Ларедо, Когда доведётся попасть туда вновь…— Ларедо, я щас сойду! — воскликнул Беньковский.
— Что, укачало?
— Небось с такого голоса недолго и понос! — развил Ефим мысль, переходя на русский.
— Это распевка, Фима! — прокричал Исаев. — Шоб спеть краснокожим в самые их поганые уши! Оц, тоц, перевертоц!
Чуга ехал, слушая то английскую, то родную речь, и жмурился довольно. Всё будет хорошо и даже лучше!
Глава 8
ПЕРЕГОН
Старая «конестога» [98] — это вам не «конкордовский» дилижанс! Мулов менять негде было, а те, что везли тяжёлый фургон, нуждались в отдыхе, да и попастись им не мешало бы, хотя бы время от времени.
98
Крытый конный фургон, приспособленный для движения по прерии. Производились неизвестным фабрикантом, изобретшим также сгущённое молоко. За образец были взяты повозки, которыми пользовались голландские переселенцы из Пенсильвании, осевшие в долине Конестога.
К северу от Сан-Антонио треклятые мескитовые заросли стали пореже, освобождая целые поляны, а то и луга.
На второй день пути лагерь разбили близ растрескавшейся скалы, медленно остывавшей после захода солнца на берегу маленькой, но бурливой речушки, заросшем орехами пекан. А вокруг скалы росли одни юкки. Их обросшие стволы напоминали мохнатые лапы невиданных зверей, тонкие ветви заламывались к небу, словно в немой мольбе. Ковбои переговаривались:
— Так, шо у нас опять за здрасте? Где среди здесь костёр, до которого я притулюсь?
— Фима, оглянись вокруг и трезво содрогнись. Ты вже у стране индейцев! Какой тибе костёр?
— Запалим огонёк, што ты так разволновался? Малёхонький, штоб под шляпой уместился…
— Натурально! Не принимает душа холодный кофий.
— Так вот где она в тебе прячется! Прямо посерёдке!
— Спички подай, смешняк…
Вечерело быстро, воздух наполнялся запахами нагретой солнцем земли, горячих трав и листьев. Все они были неведомы Чуге, и он с жадностью впитывал благорастворение воздуха, от которого слегка кружилась голова, словно не в силах заместить старые «букеты» новыми. И птицы здешние кричали иначе, чем в России, и койот не «по-нашенски» выл…
Стрелять на землях индейцев было смерти подобно, поэтому Федор пока оставил свои штудии. Зато каждый день, с утра до вечера, помор читал и перечитывал книгу природы, зубрил уроки и повторял пройденное — учился различать следы, коих ранее не видывал, разбирался, какая пичуга в кустах трели выводит, что за траву топчут его сапоги. Он врастал в чужой мир, обвыкал в нём, и тот постепенно открывался ему, делался своим.
Чужбина — это не конь, на которого можно пересесть. Родина неизбывна, она в крови, ты с нею сживаешься с самого появления на свет, и второго Отечества обрести не дано. И не надо. Но можно полюбить иную землю, другие горы и реки, понять их нрав, поступать по их законам, соблюдать их обычаи — и пустить корни…