Действительно, Чеглок уразумел суть происшествия с полуслова; хотя Золотинка и не помянула искрень, не произнесла слова Сорокон, впрочем, мало что кому говорящее, воевода сразу почуял, что дело нешуточное, — Золотинка ведь сверкала изумрудом у всех на глазах. Встревоженный, казалось, не меньше самой Золотинки, Чеглок распорядился перекрыть выход.

Мудрено было только сообразить, какой именно выход имеется в виду. В неосвещенных сенях, беспрестанно хлопала дверь в сквозящую зимним холодом ночь. Пока Золотинка, ничего не помня, терзала Юлия, бессчетное множество вестовых, дозорных, всякой челяди и порученцев шмыгало по неведомым надобностям через сени во двор, а при необходимости и в другую сторону: мимо лестницы во внутренние покои дворца, совершенно темные. И тот, кто похитил Сорокон, он ведь, наверное, не зевал.

С тяжелым сердцем, оглушенная новым ударом, когда казалось, что все несчастья уже случились, Золотинка настаивала на обыске: обыскать людей, не разбирая чинов и званий! Но это легко сказать. Едва ли воевода боярин Чеглок имел достаточно власти, чтобы вот так вот ни с того, ни с сего подвергнуть личному досмотру окружавших его вельмож и военачальников. Он замялся ни да, ни нет, скорее нет, чем да, и даже определенно нет, а Золотинка, не зная, за что хвататься, снова выскочила в сени, где едва можно было различить неприкаянные тени. Кто тут кого стерег, кто перекрывал выход и в какую сторону?

Тоскливый вскрик Юлия бросил Золотинку назад в караульню.

Без панциря, без верхней одежды, с обнаженной рукой, бледный от потери крови, Юлий слабо корчился на составленных и укрытых тощим тряпьем лавках. То он вытягивался, изгибая спину, то поджимался, стискивал пальцы здоровой руки и закидывал назад голову, жмурился и сипел сквозь зубы. Мир исчез для него, осталась одна лишь боль. Имел ли он силы, чтобы признать Золотинку, которая сунулась между державшими княжича людьми? Рану они перевязали и повязка сплошь пропиталась кровью.

— Давайте… я попробую. Надо что-то делать, — сказала она, страдая.

Ладонь ее, однако, не ощущала раны. Внутренняя душевная немочь мешала ей удержать в представлении растерзанное болью запястье, от которого исходили толчками жгучие волны, мука эта отдавалась под сводом черепа и в позвоночнике, острые, как лезвия, лучи ее возвращались ознобом до самых кончиков пальцев. Одеревенев от напряжения, Золотинка раз за разом соскальзывала с бурлящих мучений куда-то в сторону, в холод, теряя самообладание и веру.

И пробовала она все то же при горящем камне Рукосила, он мало чем помогал. Попорченный от соприкосновения с темной душой прежнего владельца, камень светил тускло. Но, верно, не только это, не только слабость волшебного камня, который и в сравнение не шел с великим Сороконом, не только недостаток сноровки и самообладания мешали Золотинке сосредоточиться, было и другое. Она ощущала преграду, чужеродную волю, заклятие, через которое не могла проникнуть, чтобы сомкнуться с естеством раненого. Голым усилием ничего нельзя было взять.

А за спиной Золотинки ожидали очереди сумрачные мужи Шист и Расщепа. Врачи успели скинуть кафтаны, закатали рукава, а на лавке, нарочно пододвинутой, разложили набор костоправных приспособлений, всякое отточенное, граненное, изогнутое, зубастое железо. Врачи готовы были взяться за дело тотчас, едва беспомощная волшебница уступит место у ложа больного. Более округлый, степенной полноты Расщепа и его угловатый, сложенный дородными уступами товарищ Шист.

Когда Золотинка отстранилась в изнеможении, Шист, удерживая голову больного, поднес к его стучащим зубам стакан маковой настойки, а Расщепа тем временем, обругал не так наложенную невежами повязку и принялся ее развязывать. Врачи изъяснялись отрывисто и неполно, но даже нескольких замечаний было достаточно, чтобы уразуметь их намерения. Именно: выдолбить, выдернуть, вывернуть, вырезать, а при необходимости и выжечь.

Золотинка не стала ничего говорить; во всяком случае, на этих людей можно было оставить Юлия, больного они не бросят, пока сохранится хоть малейшая возможность вытягивать, выворачивать и вырубать. Оставалось только надеяться, что здравый смысл и природная человечность уравновесят в нужных долях костоправное рвение.

— Боюсь, товарищ, придется отрезать руку, — негромко пробормотал Шист, ощупывая посинелый локоть юноши.

— Инородное тело между лучевыми костями, — сказал Расщепа, ковыряясь в ране железным крюком.

Шист напрягал тяжелые плечи, чтобы, несмотря ни на какие рывки и стоны, не выпускать залитую кровью руку раненого; побуревшая, в алых пятнах повязка пала на пол.

— Заражение, — заметил кто-то из них. Достаточно было взгляда на прошибленные потом лица врачей, чтобы уяснить себе, как обстоят дела.

— Будем рвать.

— Потом резать.

Золотинка напряженно дышала, ожидая, к чему они придут, на чем остановятся, и не стерпела.

— Не трогайте только руку. Не надо резать, прошу вас! — воскликнула она с мольбою. И повторила, потянувшись к врачам, когда они оторвались от дела, чтобы потратить на девушку взгляд. — Пожалуйста, сохраните руку!