Болван как будто не обижался. Ни единым телодвижением не выдавал он затаенных чувств, не соглашался, но и не выказывал возражений. Все он чего-то ждал.

Золотинка оглянулась: Чеглок и присные его напряженно следили за переговорами. Она показала руками, что, мол, дайте перо, дайте бумагу и чернила. И они тоже, захваченные этой дурью, непонятно с какой стати устраивая на ровном месте заговор, засуетились, показывая друг другу жестами, телодвижениями и даже выразительным вращением глаз, что Золотинке нужно. И как можно скорее — на этом они особенно настаивали, ожесточенно сигнализируя руками. На счастье нашелся писарь, этот не нуждался в уговорах, без лишних кривляний, хотя и молча, он выложил потребные принадлежности на скамью, где Золотинка устроилась писать.

Она не раздумывала. Вскрики и стенания тяжело страдающего Юлия подстегивали мысль, оттого и письмо получилось короткое, решительное, но не весьма хитрое.

«Рукосил! У меня твой перстень, ты понимаешь, что это значит. Ничего хорошего для тебя. Не обольщайся. Мы могли бы разойтись по-людски, если бы ты освободил Юлия от едулопова зуба. Золотинка».

Порывай ждал, ни разу не изменив полной, поражающей чувства неподвижности. Но Золотинка не особенно уже удивилась, когда он принял письмо… И заскрипел назад в сени к хозяину мимо охотно раздавшихся ратников. И дальше… дальше слышен был в коридорах трудный скрипучий шаг.

Каким образом это удивительное посещение входило в расчеты Рукосила? Золотинка не успела обдумать мысль.

— Что вы можете предпринять, шударыня? — веско расставляя слова, спросил Чеглок, едва только посланник чародея удалился.

— Спасение в книгах Рукосила! Нужно знать, вот что! Если бы я знала… Может быть, все очень просто, проще простого, — горячечно говорила Золотинка, тиская руки. — Дайте мне людей. Придется ломать стену.

Воевода щелкнул пальцами, оглядываясь:

— Елизар!

Недавно явившийся с воли Елизар был красен, измучен и часто вытирал рот тыльной стороной ладони.

— Людей мало, человек сорок, — доложил он. — Большая часть крепости во тьме, и черт его знает, кто там копошится. — Он опасливо глянул по сторонам и наклонился к сидящему на лавке вельможе: — Неладно выходит, воевода. Этих, которые Рукосиловы… Они все живехоньки в подземелье, куда мы их загнали, а наших градом побило. Гибель сколько. Раненых одних прорва. Какие из них вояки?.. А тех-то больно много осталось. — И он засвистел сиплым шепотком: — Так не будет ли распоряженьица? Может, распоряженьице выйдет? Всех бы их подобрать, под корень… Пока под замком. Положили бы как овец, вот ладно-то было бы. Аккуратно.

В мужиковатом, опухлом с перепоя лице служилого не видно было и признаков чего-то жестокого или хищного, скорее так… хозяйственная озабоченность.

Чеглок обдумывал предложение.

— Послушайте как вас?.. — не стерпела тут Золотинка.

Служилый ответил не прежде, чем получил молчаливое разрешение воеводы.

— Елизар Пятой, барышня. Шевырева пешего полка сотник. За мной караул по замку.

— Послушайте, Елизар! — продолжала Золотинка с едва прикрытым негодованием. — Вас сюда на свадьбу пригласили!

Поразительно — Елизар смутился. И, совсем уж трудно поверить, неловко заерзал Чеглок.

— Пойдемте со мной, — сказала Золотинка мягче. — Я выведу из тюрьмы Поглума. Страшный зверь. Если мы поставим его на караул, никакие полки не пройдут.

— Дайте ей десять человек, Елизар, — коротко сказал воевода. — Пусть распоряжается.

Начинать нужно было, пожалуй, с дворецкого Хилка Дракулы — поднять его на ноги. Иному проводнику Золотинка и не могла бы довериться.

— Подождите до полудня! Обещайте мне сохранить руку до полудня! — сказала она врачам напоследок. Задержала взгляд на запрокинутой голове Юлия — без кровинки, и с тяжелым сердцем заспешили вон, на волю. Невозможно было выносить в бездействии безысходные страдания раненого.

Между растерзанными бурей облаками в смутном небе неслась луна, дело было к утру. Прямо под тучами, не давая увлечь себя их безумным бегом, горбатились разоренные градом крыши, отблескивали в пропадающем лунном свете обнаженные стропила — мерзлые глыбы припавших к земле зданий держали их в неподвижности. Внизу багрово искрились на подтаявшем льду редкие костры стражи.

Сообразив стороны света по вершине башни Единорога — ущербный месяц летел справа — Золотинка прикинула время и получила обескураживший ее итог, если только можно было верить приблизительным расчетам: до рассвета, до первого брезгу оставалось часа два. Это в лучшем случае. А может, и меньше.

Неровный слой раскисшего льда хрустел под ногами; Золотинка скользила слишком большими для нее башмаками Лепеля, и много неприятностей доставлял тяжелый подол платья, волочившийся по смешанному со снегом мусору. Разорванный ветром огонь факела путал тени, так что сверкающая пляска ледяных искр тут же обращалась мглой — не хитрость была бы и ногу подвернуть. Перебираясь через вспученное брюхо лошади, лежавшей прямо в оглоблях, Золотинка споткнулась и побила ладони. Оставалось только скрипеть зубами, чтобы не смущать спутников отъявленной портовой бранью.