— В сколько? — вспыхнула первая искорка интереса за весь разговор, и взгляд узамбарца с новым интересом обежал новые с иголочки наряды чужаков, кошельки у пояса и сумки в руках.

— В несколько, — твердо вмешался Агафон. — Когда проводишь.

Старик отогнал с носа муху, пожевал губами, потер кулаком скулу — и кивнул:

— Пошли.

«А я тебе что говорил!» — Мельников бросил на товарища снисходительный взгляд.

Пропетляв по переулкам, узамбарец вывел клиентов в узкий, заваленный отбросами тупик: стены покосившихся домов встречались под острым углом, перегораживая улицу. Одна из них была глухой, без окон и дверей. Вторая могла похвастать одной дверью и втрое большим количеством окошек под самой крышей.

— Здесь подождите, — бросил проводник и, не оглядываясь, нырнул в полуоткрытую дверь из темного от времени бамбука.

— Что заказывать будем? — спохватился атлан.

— Легкое расстройство здоровья, — уверенно проговорил Агафон. — На пару фирунов. До вечера.

— На две серебряных монеты? А не мало?

— Хватит. Нечего баловать всяких шарлатанов.

— А…

Дверь беззвучно приоткрылась на кожаных петлях и из проема высунулась голова их провожатого. Стрельнув глазами по сторонам и не найдя больше никого, она удовлетворенно кивнула:

— Заходите. Возьмитесь за руки — обеими руками! — скажите «Абена абангу абени» и переступите порог одновременно обеими ногами.

— Это как? — не понял атлан.

— Перепрыгните, — терпеливо, как разговаривают с умственно отсталыми и с иностранцами, произнес старик. — Оба в раз. И не отпуская рук. Чтобы не заносить на подошвах в чистое место диких тафари.

— Домашние возмутятся? — покривил губы Агафон, но узамбарец шутки не понял или не расслышал.

— Ну что, поскакали? — не оцененный, подмигнул его премудрие атлану, взял за руки и вывел на стартовую линию порога.

Где-то в глубине дома горел чахлый огонек свечи, и кто-то приговаривал что-то сухим скрипучим речитативом.

— Абена абангу абени, — хмыкнул Анчар и прыгнул одновременно с товарищем на счет «три» в темный проем, казавшийся после яркого солнца ослепительно-черным.

Тусклый свет перед его глазами взорвался искрами и померк.

Бумммм. Бумммм. Бумммм. Бумммм.

Каменный монстр мерно шагал по брусчатке, и эхо его шагов отражалось от стен и летало по огромному храмовому двору, именовавшемуся площадью, словно эхо исполинского часового механизма.

Бумммм. Бумммм. Бумммм. Бумммм.

Узэмик, устроившись с рупором на стене, контролировал приготовления в центре площади и одним глазом удовлетворенно косился на голема. Патрулирование не прекращалось ни днем, ни ночью: даже когда территория храма пустела с наступлением темноты и ворота закрывались, за стенами всё равно можно было слышать ритмичную поступь гранитного чудища. Шпионы Просветленной доносили, что реноме храма со дня появления голема выросло неописуемо, что выразилось в существенном притоке прихожан и, соответственно, материальных и денежных средств в виде пожертвований. Конечно, слова, использованные ими, были гораздо проще и грубее, но Узэмик в самом начале своей жреческой карьеры понял: оценка Верховными твоих усилий было прямо пропорциональна заковыристости сказанных при докладе фраз. И поэтому сейчас он стоял, наблюдая суету послушников, и подбирал выражения и обороты, способные внушить Кокодло — и Просветленной, если она вдруг окажется в кабинете Главного жреца в момент доклада — какого ценного кадра они приобрели в его лице. А может, даже намекнуть, что совершенно незаслуженно этот проницательный энергичный человек получает в неделю всего…

— Мулумба! Эй! Тебе говорю! Влево тащи, влево! — прервав ход приятных мыслей, гаркнул Узэмик и замахал рукой, указывая в какое именно лево Мулумбе надо было тащить его ношу. — Чтобы всё под руками было! Бестолковый!

Послушник кивнул, оптом соглашаясь со всем, и изменил направление бега.

Из-за закрытых ворот храма доносился глухой низкий гул, словно водопад разбивался о скалы. Сегодня народу должно быть особенно много.

До начала оставалось несколько минут.

Велик мерил шагами пространство у сверкавшей позолотой статуи[42]. Десять шагов вперед. Поворот. Десять шагов назад. Поворот. Бумммм. Бумммм. Бумммм. Бумммм… И так — вторую неделю. Если бы он был человеком, подозревал голем, ему бы уже, наверное, стало скучно. Пока же Каменный Великан развлекал себя тем, что прислушивался к разговорам богомольцев и смотрел по сторонам на жизнь, протекавшую вокруг него, хотя и мимо. Иногда по вечерам к нему прибегал Делмар, приносил что-нибудь вкусненькое из столовой[43] и, получив неизменный отказ попробовать, съедал сам, торопливо делясь новостями. Впрочем, его новости тоже были, в основном, о прихожанах, храме и его жизни и изредка — об отце, его знакомой торговке и друге, с которым он познакомился на корабле.

По отцу Великан скучал. До остальных людей ему дела не было, но выслушивал он про них отчасти потому, что боялся, что если откажется, то Делмар больше не придет, отчасти потому, что люди эти были близки к Анчару, и голем полагал себя обязанным знать про них, чтобы хоть так стать ближе к своему неласковому создателю.

Но главным образом оттого, что отец запретил ему говорить.

Ведь в первые же минуты после того, как они ступили на берег, чародей строго-настрого приказал ему ходить, куда скажут, смотреть в оба, всё запоминать и молчать, как камень. И хотя первые три наказа выполнялись гораздо проще, чем последний, Каменный Великан, чувствуя себя виноватым в их злоключениях, ходил, смотрел, запоминал — и мужественно молчал.

Бумммм. Бумммм. Бумммм. Бумммм…

На левом плече Велика покоилось бревноподобное копье с бунчуком из малиновых и синих перьев — цветов Уагаду. И что бы ни подумали непосвященные, сей атрибут был не жутко дорогим осадным орудием из жутко дорогих сортов дерева, на кой-то пень усаженным перьями жутко дорогой породы страусов, а сакральным символом прямого и непрерывного пути к процветанию под эгидой Просветленной и Всемилостивой богини. Так объяснял при нем кому-то жрец Узэмик[44]. И хотя сравнение это голем находил нелепым, ведь если продолжить логический ряд, то путь к процветанию под руководством Уагаду заканчивался или здоровенной острой железякой, крайне вредной для здоровья людей, или внезапным обрывом, спорить и уточнять он не стал.