отвратительно; я даже не хотела противостоять ему, хотя он и заслужил это.

– Что же парнишка сделал? – спрашиваю я.

– Он был… ну, как вам сказать… – она сжала губы и посмотрела вниз на свои ноги.

Я наклонился ближе. – Сделал что?

– Он делал… неуместные вещи.

– Например, что? – спросил я, подняв голову, потому что я не могу догадаться, что

она сейчас скажет.

– Когда он принимает душ или сидит на своей кровати, я слышала, как он издаёт

звуки, – она с отвращением отводит взгляд, это явно отчаяние.

Честно говоря, я не знаю, что ей сказать.

– Такие грязные звуки. Он же ещё мальчишка. Он не должен заниматься этим.

Я фыркнул, пытаясь сдержать смех, но это выше моих сил.

– Вы… вы смеётесь? – спросила она, услышав мои всхлипы.

– Вы раскаиваетесь в том, что не наказали мальчишку достаточно строго за то, что

он дрочил?

Её глаза расширились, а лицо напряглось. – Извините?

– Из–за этого вы пришли сюда? – спросил я, поднимая на неё свои брови. – Вы же

понимаете, что дрочить в его возрасте – это вполне нормально?

Её челюсть отвисает, но она молчит, за что я ей благодарен.

– Мэм, вам не нужна исповедь, это банально.

– Банально? Банально? – она повторяет это, как будто она не услышала, что я

сказал. Либо она совсем потеряла рассудок. На самом деле она кажется сумасшедшей.

– Это отвратительно, – прошипела она. – Я не могу поверить, что слышу это от вас,

Отец.

– Ну, это вы пришли ко мне, а не наоборот.

– Ох, – она издаёт этот мерзкий звук, который заставляет меня зайти в её комнатку

и выбить из неё всё дерьмо, только за то, что пришла сюда из–за этой нелепой хуйни.

Тратит попросту моё время.

– Вы серьёзно? – пробормотала она.

– Посерьёзнее вас буду, – съязвил я.

Она скривила гримасу. – Вы должны делать свою работу.

– Я должен слушать настоящие исповеди. Те, что имеют смысл.

– Вы говорите, что мерзкие вещи, которые делает мой мальчик – не имеют

значения? Я что, должна просто его оставить?

– Да, это именно то, что я сказал.

Она громко вздохнула. – Но вы же проповедник, вы должны исполнять Божью

волю.

– И? – я пожал плечами, стараясь не позволить ей достать меня, хотя у меня есть

хуёвый комментарий насчёт «Божьей воли». Ёбаный ад. – Если вы хотите знать, я тоже

послал войска сегодня утром.

– Войска? – она окончательно запуталась.

– Да, ну знаете. Отшлёпать обезьяну, связать пони, подоить быка.

Она смотрит на меня так, будто на лице у меня арахисовое масло.

– Подоил.

– Вы имеете ввиду…

Я опустил голову. – Моему члену было хорошо сегодня утром.

Она издала небольшой визг.

– Не беспокойтесь, не сейчас, – я закатил глаза. – Не всё потеряно. Хотя утром у

меня был длинный выстрел, – усмехнулся я.

– Я не могу в это поверить, – она недоверчиво качает головой. – Вы же

проповедник. Вам должно быть стыдно за себя.

– Стыдно? Отнюдь нет. У каждого есть потребности, – ответил я. – Но могу

посоветовать: если вы хотите перестать чувствовать себя виноватой, то перестаньте

считать это грехом.

– Библия говорит, что вы не можете…

– Ещё библия говорит, что мы не можем делать отметки на своём теле. – Я

закатываю рукава и показываю свои татуировки. – Видите это? Думаете, Бог ненавидит

меня теперь?

– О Боже, – она хватается за грудь. – Зачем я вообще пришла в эту церковь? –

бормочет она. – Мне следовало остаться в моей обычной церкви.

– Они устали от вашего нытья, не так ли? Вот почему вы ушли.

– Что? – на её лице появляется хмурый взгляд. – Как вы смеете? Я ухожу, – она

встала с места, придерживая своё платье, как будто боится, что я что–то увижу. Как будто

кто–то захочет увидеть её вагину.

– Хорошо и перестаньте жаловаться. А там, возможно, ваш сын перестанет

дрочить.

– Это всё из–за таких людей, как вы, которые портят его разум и заставляют его

грешить, – кричит она, хотя занавеска уже открыта. Теперь все её слышат.