Я быстро умыл своё лицо, чтобы убрать следы блевотины и вони. Я выгляжу

ужасно и это я не о своих татуировках. Неудивительно, что люди считают меня бездарем.

Я действую как один, что ж это то, что вы получите.

Я вытер своё лицо сухим полотенцем и с трудом снял всю грязную одежду. Снимая

чистую одежду с крючка, я расчёсываюсь и ударяю себя по лицу, чтобы проснуться.

Я ещё так пьян, что едваполучается ровно идти, но, наконец–то, мне удалось

переодеться. Прежде, чем выйти из–за двери, я надел халат и убедился, что белый кусок

моего воротника виден. Последний раз я взглянул на себя в зеркало, чтобы подмигнуть и

послать воздушный поцелуй своему отражению. Чёрт, так жарко, что я бы мог пожарить

яйца.

Кстати, когда я закончу, я пожру бекон с яйцами.

У меня огромное желание свалить из этого города, так, чтобы я мог отлично

позавтракать вместо этой проповеди, но я знаю, что Мама никогда не простит меня. Я

мальчик, который любит её до смерти.

Прежде чем выйти за дверь, я захватил маленькую бутылочку ликёра, которую

прятал в тумбочке, и положил её в свой нагрудный карман. Это приносит удачу. Хрен с

ним – очарование. Всё что угодно. Пока у меня есть выпивка, я хороший.

Когда я открываю дверь из алтаря, все сидящие на скамьях люди смотрят на меня,

и я останавливаюсь. Их взгляды пронизывают моё тело, как шипы, в этот момент я

чувствую осуждение.

Кто–то мог бы сказать, что это не должно сломить меня, но иногда голосам в моей

голове надо заткнуться, хотя бы на минуту.

Я подошёл к церковной кафедре, недолго повозившись в кармане, я нашёл

маленький огрызок бумаги, который нацарапал вчера. Я помню, как писал проповедь или

что–то типа того. Но когда я уже вышел на кафедру, и, смотря на лист, я понимаю, что там

написана лишь бессмысленная тарабарщина. Что ж, так много для великой проповеди.

– Эм… всем доброе утро, – говорю я, слегка улыбаясь.

Некоторые люди усаживаются на своё место, кто–то кашляет, а другие просто

угрюмо выглядят.

Такое дерьмо каждый день, только хуже. Каждый раз, когда я здесь стою, я вижу

одно свободное место. Людей это больше не волнует.

А я? Я чувствую себя, как дерьмо, и честно говоря, я смотрю на них и не понимаю,

что я здесь делаю.

Почему я даже не пытаюсь притворяться.

Прочистив горло, я пытаюсь игнорировать головную боль и мутное зрение.

– Что ж… надеюсь, что у вас, у всех сегодня прекрасный день, – сказал я, микрофон

слегка искажает мой голос. Я немного его подправил и продолжил говорить. – Или я

надеюсь, что, хотя бы у одного из вас.

Люди выглядят раздражёнными.

Я думаю, что это естественно, ведь я тоже раздражён.

– Давайте поговорим о Боге. Ведь все мы здесь ради Него, верно?

Естественно, никто не отвечает.

– Я так идумал. – На мгновенье я прикусываю губу.

– Бог. Бог. Бог. Говорят, что Он вокруг нас. Везде. Всегда. Он смотрит сверху на нас,

чтобы держать нас в безопасности. Чтобы следить за нами. Ну, или так говорят.

Все всё ещё пялятся на меня, так что я продолжаю.

– Бог. Знаете… я не находил Его последнее время. И я уверен, что многие из вас

тоже. – Делаю паузу. – Задумывались ли вы, вдруг Он вас бросил?

Мне никто не отвечает, но глядя на их лица, я понимаю, что половина из них со

мной согласна. А другую половину я предпочитаю игнорировать.

– Если Бог не тот, кто присматривает за вами? К кому вы обращаетесь?

Никто не ответил, чего я и ожидал.

– Никто, – говорю я, – Никто, кроме вас. Вы единственные, кто может себя спасти.

Кто–то крепко сжимает свои сумки, а другие закрывают рот от шока.Будто я говорю

что–то странное. Что–то, что никогда не приходило к ним голову. Конечно, они думали.

Просто они боятся признаться в этом.

– Знаете, что? Бог не беспокоится обо мне, о вас, либо о ком–то ещё.

У некоторых отвисла челюсть.

– Иначе, почему Он заставляет нас так страдать? Зачем Ему причинять нам столько

боли? Почему бы Ему просто не забрать её?– мои ногти впиваются в деревянную кафедру.