– Цел и невредим, - доложил о нём солдат, взволнованно глядящий, лопоухий, едва ли не подросток.
– Не захотел сидя ехать, лежал всю дорогу.

У мужчины было бритое не далее, как вчера, сытое лицо, он глядел на офицера горестными глазами.

– Никого нигде я не убивал! Я в команде, которая фураж заготовляет, - произнёс звучным голосом.

С Тавлеевым переглянулся статный, постарше других, военный, двинул головой в сторону: они отошли шагов на десять. Военный, который был не носившим погоны подпоручиком и командовал конной разведкой, отчитался, где побывали он и его ребята. Выведав, в каких местах стоят части красных, они повернули назад и вчера вечером невдалеке от деревни Липатовки узнали от идущего оттуда старика: красные там есть, но их немного.

Верстах в полутора от деревни зелёный от ряски пруд тесно обступали старые тополя, тут был одичало-заросший барский парк, усадьбу сожгли зимой. Двадцать два разведчика, включая командира, ведя коней в поводу, укрылись в парке.

Когда стало темно, разведчики на конях двинулись шагом за стариком, которого они уговорили помочь им. Собаки в деревне, где хозяйничали чужие люди, лаяли и днём и ночью, к их лаю привыкли. Давеча старик сказал: красные устроились человека по четыре в нескольких стоящих рядом избах, теперь он указал крайнюю. К её двору вдоль плетня с росшим возле бурьяном прокрались подпоручик, с ним трое. В неплотной тьме была различима фигура часового, он сидел на ступени крыльца и, очевидно, дремал. Подпоручик осторожно поднялся над плетнём с карабином в руках, приложился - от удара пули часовой чуть дёрнулся, обмякло сунулся головой вперёд.

Разведчики перемахнули через плетень, кинулись к избе. Невысокий быстрый паренёк очутился первым у двери, рывком открыл её и прижался к стене сбоку - бросив внутрь осколочную гранату Ф-1, прозванную лимонкой. После взрыва ворвались в избу, вскидывая винтовки.

Три другие группы уже были в соседних дворах - красные выскакивали из изб под выстрелы, некоторым удавалось пробежать к лошадям, вскочить на неосёдланную. Двое с винтовками, один с двумя револьверами залегли за колодезным срубом - разведчик из-за овина забросил туда лимонку, которая разорвалась с её характерным на открытом воздухе негромким хлопком.

Дико заполошные, утробные, очумелые голоса красных, выкрикивающие матерную ругань, перекрыл призыв:

– К пулемёту!

Но у двуколки, где был пулемёт, уже прилёг разведчик - подсёк одного, второго, третьего из маузера, упирая в плечо приклад, которым служила кобура орехового дерева, называемая колодкой.

Красные, полуодетые, почти все босиком, убегали задворками, через огороды, пропадали в ночи.

– О! Вон туда заскочил!
– один разведчик тронул за плечо другого, показал рукой на сарай.

Они вошли в сарай с винтовками на изготовку, сказали в один голос:

– Сдавайся!

В темноте разглядели поставленные сюда до зимы сани, из них поднялся, живо воздев руки, человек:

– Не стреляйте! Я безоружный!

Его вывели во двор, подошли другие разведчики с подпоручиком.

– Меня подневольно в команду взяли! Поглядите - пиджак на мне!
– сказал пленный тоном простосердечия, старательно держа руки поднятыми.

– Обыскать его! И хозяина вызвать!
– велел подпоручик.

Появился хозяин избы с керосиновой лампой. Лишь только она осветила лицо пленного, взметнулся крик:

– Во-от кто! Я тебя узнал!

– Что такое, Утевский? Кого вы узнали?
– недоверчиво спросил офицер взволновавшегося паренька-солдата.

Тот принялся объяснять:

– В Бузулуке зимой стали хватать эсеров! Посадили в тюрьму Переслегина, Захарьева. Я с товарищами требовал их освобождения, и меня тоже схватили, посадили в ту же камеру. И пришёл он, потребовал, чтобы Захарьев встал на колени, тот не встал, и ты...
– юный солдатик повернулся к мужчине в пиджаке, - ты стал стрелять ему в живот... Потом ты закричал Переслегину, чтобы он встал на колени, а он дал тебе пощёчину. И ты стал избивать его, пожилого, больного! У тебя были засучены рукава, я видел татуировки на твоих руках, на пальце видел медный или золотой перстень с печаткой. Ты бил Переслегина кулаком и ладонью, рукояткой нагана, ногами и выстрелил ему в лицо.

– Покажите руки, - сказал пленному подпоручик, тот показал пятерни, растопырил пальцы, говоря со скорбным как бы смиряемым негодованием:

– Никакого перстня, ошибка, спутал с кем-то меня!

Солдаты задрали ему рукава - округлые мускулистые руки оказались выше кистей покрыты рисунками.

– Наколки у многих на руках! Неуж у ваших ни у кого нет?
– сказал мужчина офицеру.

Тот спросил Утевского:

– Не помните, какие татуировки?

Солдат мотнул головой:

– Нет!

У пленного вывернули карманы, велели снять сапоги; лампу передавали друг другу, освещая его со всех сторон, опускали её к земле - перстня не увидели. Подпоручик послал ребят с лампой в сарай - не брошено ли там оружие. Не нашли ни револьвера, ни пистолета. Один из разведчиков, подняв лампу над пленным, сказал:

– А его ли пиджак?

Взгляды обратились на хозяина избы:

– Не ваш пиджак он взял?

Селянин подумал и ответил, что нет. Было понятно: он мог солгать, боясь мести.