Чинно рассевшийся за столом — гость-гостем, Иннокентий, поглядел на выставленное содержимое, сглотнул:

— Мы это будем — е с т ь?

— Нет, блин. Мы, типа — выпьем.

«Ты видел, Константиныч, а?! Собака на столе — нормально. А килька в соусе — не комильфо!»

Но впрочем, Боря вредничал. Вид собственного тела, усевшегося барином отужинать в гостинной, невероятно раздражал!

— Вставай давай, Капустин! У нищих слуг нет!

Тело-Иннокентий встало из-за стола с единственным блюдом — мешанины из томата с рыбкой, и бодро поскакало на кухню, не преминув укорить Завьялова за вредность:

— Так сразу и сказали бы! «Пойдемте, Иннокентий Аскольдович, на кухню, помогать». Я б сразу и пошел!

— Ты еще и «Аскольдович»? — негромко хмыкнул Боря. Распахнул перед путешественником забитый снедью генеральский холодильник, вытащил оттуда баночку с печеночным паштетом: — На. Неси жене. У нее желудок нежный, буржуями избалованный.

Кеша повертел крохотную баночку в руках, наморщил ум и физию…

Завьялов отобрал затейливый для Кеши предмет, одним движением вскрыл крышку из фольги…

Через три секунды Аскольдович влетел обратно на кухню с воплем:

— Борис Михайлович!! Она… Там все… Борис Михайлович, Жюли съела банку т о г о кошмара!!!

— И что? — невозмутимо, продолжая кромсать кухонным тесаком докторскую колбасу, спросил Завянь.

— Она ж отравится!!

— Переживет. Вот, бери тарелку с колбасой, неси, пускай закусит.

С трапезой покончили на одном дыхании. Боря-генерал дожевывал практически на ходу, налаживая в кабинете компьютер для общения с Жюли.

Жози, противненько рыгая рыбой, — наблюдала. Назначенный дежурным по кухне Капустин убирал тарелки со стола.

Не будучи уверенным, что путешественница из далекого будущего знает, как совладать с ископаемым компьютером, Завьялов объяснил собачке, куда нажать, чтоб вышли буквы.

Крошечная Жози окатила генеральское лицо чисто женским высокомерием-призрением. Ловко процокала когтем по «клаве», на мониторе появилось «МЕРД».

«Что за фигня?» — расстроился Завьялов. Собачка ничего не поняла?!

«То не «фигня», Борис — «дерьмо». Но только по-французски», — задумчиво ответил Константиныч. — Зови Капустина, пусть прекращает мыть посуду».

Когда обрадованный снятием повинности дневальный заскочил в генеральский кабинет, Жюли-Жози рассержено тявкнула. Кеша понял моментально.

— Борис Михайлович, Жюли — француженка. У нее трудности с кириллицей. Вы не могли найти бы для нее агрегат с латинским шрифтом?

Завянь вздохнул, нажал на кнопочку:

— Прошу, мадам Жюли. Осваивайте «агрегат».

— Уви, уви, — залопотал Капустин, подсел к жене, стоявшей всеми лапами на столе перед клавиатурой.

Пошла — работа. Муж спрашивал — на русском и французском, жена — рычала.

Завянь, по просьбе Константиныча, пошел перекурить на свежем воздухе.

Чего торчать за Кешиной спиной? Он и так — сплошной комок истерики. Направление ему — определили. Жюли толковая особа, ответит и на то, что муж спросить забудет.

«Борь, как ты думаешь…, я смогу спрятать на даче записочку с упоминанием? На видном месте».

Завянь не знал, что говорить. Пенсионер со стертой памятью лишится стрежня, поддерживающего существование, основы, сути бытия. Начиная работу над мемуарами, старик, при помощи воспоминай прошлого — за жизнь цеплялся.

Какое уж тут «творчество»? Тоска одна.

«Лев Константинович, у вас есть дневники. Они помогут восстановлению памяти».

«У «тебя», Боря, у «тебя».

«Простите… Прости, Лев Константиныч».

Напомнить, что после исчезновения из его тела «омолодителя», пенсионер почувствует себя на много лет моложе, крепче, здоровее? Что надо бороться с обстоятельствами, делать из лимона лимонад.

Но надо ли оно ему? Молодое тело без воспоминаний о Любушке-голубушке?..

«Лев Константинович. Жюли и Иннокентий сейчас сражаются за свое будущее. За судьбу детей…»

«Я понимаю…, - грудь Завьялова разорвало от горестного вздоха. — Но как-то…»

«Что «как-то»? — довольно жестко оборвал Завьялов. — Подохнуть в мерзлой яме — лучше?! Зарыться в безымянную могилу для бомжа? Вы останетесь в с в о е м т е л е, Лев Константинович! Даже со мной внутри — в своем!»

«Ты прав, братишка. Тебе во сто крат хуже. Прости за стариковское брюзжание».