детской, а потом оказался внизу у ступенек. Я отнесла его наверх, чтобы

принять таблетки от головной боли, а когда вернулась, его снова не было.

Нашла его на кухне, ходившего по стойке с ножами. Я закричала на дом. И

сказала ему отстать от моего ребенка. Ненавижу себя за это. Дом любит Гэвина.

Знаю, любит, но он никогда еще так меня не пугал.

Я пишу это, потому что боюсь говорить об этом вслух. Я думала, если

увижу это на бумаге, то пойму, какая я глупая. Но смотрю… и не вижу

глупостей».

– Видите? – прошептала Дэлайла. – Боже мой, – она знала, что

происходило. Она знала. Знала.

Последняя запись была отражением спутанных мыслей, больше, чем

остальные. По почерку была заметна спешка и паника, слова были с сильным

нажимом написаны на чистой бумаге банка.

«Что-то изменилось. Мои мысли мне не принадлежат. Голова все время

болит. Я боюсь того, что наделала. Я пыталась очистить воздух шалфеем.

Пыталась жечь ладан и есть маринованный чеснок, разбрасывать по дому соль.

Делала каждое найденное заклинание, но ничего не сработало. Дом теперь меня

пугает. Вчера вечером я пошла в подвал за банкой персиков и застряла там на

несколько часов, потому что дверь закрылась. Ее ЗАКРЫЛИ. Она никогда не

запиралась, а в этот раз это случилось, и Гэвин был один наверху! Я вышла, наконец, когда дверь открылась, и Гэвин сидел в своей комнате и тихо играл. А

я чувствую… Звучит глупо, но мне кажется, что Дом думает, будто Гэвин

принадлежит ему. Не мне».

Дэлайла посмотрела на Давала в зеркало заднего вида, чувствуя страх.

– Дьявольщина какая, – прошептал он.

– Думаю, она умерла, – сказала Дэлайла, а в ее желудке словно появился

тяжкий груз.

– Это была она, – возразил Давал. – Я в этом уверен. Мы заберемся в дом, и

ты увидишь. Все будет в порядке.

Дэлайла вернулась к записи:

«Не знаю, что еще сделать. Он наказывает меня странными, пугающими

способами. Прячет мои вещи, заставляет заблудиться по пути к кровати, на

кухню или в ванную. Словно играет со мной. Словно я мышка, а он бьет меня

лапой. То становится тихо, то все кругом дрожит, пока я работаю или готовлю.

Я не знаю, не кажется ли мне все это. Он ставит подножки на ступеньках, роняет картины, когда я иду мимо них, а еще посылает кошмары. О, Гайя, сны… Эти сны прямиком из ада, а проснувшись, я понимаю, что не спала.

В холле все фотографии с Гэвином и Домом. На одной мы были вместе – он

на складном стуле, а я рядом. Часть фотографии сожжена, мое лицо – сплошной

ожог. Я убрала ее, спрятала еще некоторые и начала продумывать план.

Я отвезу Гэвина к Рону, пока не разберусь здесь. Если что-то случится, я

оставлю наши документы в этом сейфе и вечером уеду. Если кто-нибудь найдет

эти записи … помогите ему».

Дэлайла отложила записку в ящик и от паники принялась считать до

десяти.

Раз… два…

Гэвин там.

Три… четыре…

Гэвин один.

Шесть… семь…

Хилари, скорее всего, убил Дом, и все это ловушка. Больше он Гэвина не

выпустит.

Восемь… Девять… Десять.

Дом не тронет Гэвина.

Не тронет.

Не тронет.

Не тронет.

Дэлайла резко вдохнула, проглатывая страх и скользкую панику. Ее голову

заполнил шум шин по асфальту. Дом любил Гэвина и хотел, чтобы она ушла.

Хотел выгнать ее. Он хотел, чтобы она убежала и бросила Гэвина.

Да ни за что.

– Давал! Поверни сначала сюда. К моему дому! – вскрикнула она.

***

Дэлайла разглядывала дома, пока они ехали по ее улице. Все вокруг было

пустым в лучах почти полуденного солнца: тротуар пустовал, улица тоже. Не

было ни ветерка. А яркие дома выглядели как невинные игрушки или конфеты, стоящие уязвимо и ни о чем не подозревающе.

Мамы не было, но Франклин Блу был дома в гостиной и смотрел дневные