его ворот. Когда те со скрипом открылись, Дэлайла осторожно вошла, притворяясь, будто не чувствует, как подрагивает дорожка к дому. Она быстро

оглянулась, убедившись, что лозы обвивают железо, оставаясь там, где и

должны быть.

Может, на самом деле она и не могла чувствовать дрожь Дома, как и

холодок под свитером, пробежавший по ее спине. А может, все это было плодом

ее воображения, ведь Гэвин остановился и притянул ее к себе. Настолько

близко, что даже она при родителях не стала бы так делать.

– Ты в порядке? – спросил он, кончиками пальцев касаясь обнаженной кожи

под краем ее свитера.

– Да.

– Ты мне очень нравишься, – сказал он. Она приподнялась на носочках, желая так поцеловать его, чтобы у него не возникло вопросов, как сильно он ей

нравится, но шорох гравия и визг шин привлекли внимание их обоих на в

сторону проезжей части.

– Дэлайла Блу! – крикнул ее отец.

Подняв пыль, машина Франклина Блу остановилась на середине улицы

Гэвина.

Почему он именно сегодня поехал по этой улице? Желудок Дэлайлы

сжался, когда она заметила, как несколько лоз сползли с ограды и устремились

к шинам.

– Папа, – шагнув вперед, сказала она.

– Что ты здесь делаешь? В машину.

– Я должна идти, – сказала она Гэвину, неохотно убирая руку.

Он наблюдал за лозами, в смятении сдвинув брови.

– Увидимся завтра?

– Завтра, – согласилась она, направляясь к машине и умоляюще глядя на

него. Этот день можно официально назвать самым странным днем в ее жизни. –

Спокойной ночи.

Гэвин взглянул на нее с нечитаемым выражением лица.

– Спокойной ночи, Лайла.

Глава семнадцатая

Он

Гэвин злился. В венах гудела ярость, придавая ему сил, когда он большими

шагами уходил прочь, направляясь к тротуару и прочь от Дома. Он не мог идти

домой, пока чувствовал, как на щеках пылает яростный обжигающий румянец.

Он все еще чувствовал нежные прикосновения ветвей, когда они обхватили

его в парке, слышал шелест листьев, видел испуганное лицо Дэлайлы, когда она

поняла, что они не одни, и когда поняла, что они никогда не будут одни. Его

снова захлестнула ярость, он сжимал и разжимал кулаки, опустив руки. В

голове кружилась единственная мысль, становясь с каждым мигом все громче и

невыносимее.

Сколько это продлится? До окончания средней школы? Колледжа?

Вечность? Он понимал, что драматизировал, когда сказал Дэлайле, что им

нужно к этому привыкнуть, но разве он мог? И почему он задумался об этом

только сейчас? Он молод, будущее казалось ему таким неясным, полным

бесконечных дней и смутных догадок о годах, что будут тянуться один за

другим, но будут ли все они проведены в Доме?

И даст ли он ему уйти?

Гэвин споткнулся о неровный участок тротуара, почувствовав

беспомощность от таких мыслей. Изменятся стены, могут раздвинуться

комнаты – уменьшиться или увеличиться – но все останется прежним. Он сам

останется прежним. Пусть станет старше, но так и не вырастет в этом доме. И

никогда не узнает что-то другое, не узнает любви, желания или ненависти…

Нет. Он познает ненависть. Теперь годами будет чувствовать ненависть и

обиду, потому что уже ощущал в себе их горечь. Словно потерпев поражение, он хотел кричать, вопить и злиться. Дом должен остановиться, должен

перестать управлять его временем и жизнью, потому что, как бы он ни любил

его – а он всегда его любил– он должен отпустить. Не сейчас, но однажды.

Скоро.

Он повернул за угол, сделав длинный круг, прежде чем пойти домой.

Словно чувствуя его настроение, Ворота раскрылись, и петли громко

заскрипели в тишине вечера. Лозы не потянулись его встречать, не обвились

вокруг его рук. Ничто не выдохнуло с нежностью в его волосы. Все во дворе

замкнулось в себе, листья дрожали, словно их шевелил ветер.

Шумно шагая по дорожке, он не сводил взгляда с входной двери. Гэвин

задумался, ждет ли Дом, насторожившись, что он ворвется внутрь. Он должен