Господин Крейцер велел, чтобы гостю дали умыться и залепили его царапины жеваной целебной травой.

Подали завтрак: мясо, рыба и яичница.

— Вы, господин Крейцер, здесь или очень давно, или великий педагог. Помнится, я с трудом смог заставить своих подданных зарезать курицу.

— О, я при случае изложу вам мою систему.

— По–моему, сейчас как раз вполне такой случай.

— Нет, сейчас мне интереснее другое — я бы попросил вас ответить на несколько моих вопросов.

— Весь внимание, господин Крейцер.

Толстячок, — а он был толстячок, — привстал и ткнул рыбьей костью в сторону видневшейся над живой изгородью скалы:

— Что вы скажете о тамошнем обитателе?

— Вы и о нем уже знаете?

— О, я сразу вычислил, должен быть ум, довлеющий над долиной. Кто–то же конструирует систему здешних правил и представлений. Так что вы скажете?

— Это древний, насколько я понял, вавилонянин или еще древнее — шумер.

Господин Крейцер хлопнул себя по голому колену. Он, видимо, любил извлекать звуки из разных мест своего тела.

— Да–да–да, то–то я смотрю и не пойму, каков корень. Социалистические и монархические тенденции в здешнем порядке я выявил быстро. И пресек. Русский социал–большевизм, царизм, да–да. Вредно, признайте, вредно.

Денис признал сразу и самыми выразительными жестами.

— Больше вы о нем ничего не хотите сказать?

Хотя Параша переводила в общем бесстрастно, пленник–гость почувствовал наличие некой скрытой интонации в вопросе.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, что и монархизм, и социализм в данном случае наносные вещи.

— На что наносные?

— Я долго бился над этим вопросом — на что? Скажу сразу — и шумерская ваша теория, она тоже не дно, а промежуточная фаза.

Денис перестал есть совсем. Несмотря на вполне научный характер, разговор стал ему неприятен.

— Дайте мне ваши наблюдения, каково логово, образ жизни, облик, наконец. Мне ведь видеться с пещерным жителем не выпадало ни разу. Он таится, он враждебен, чует с моей стороны опасность, и правильно, я опасен для него.

Стараясь быть максимально точным к деталям, Денис описал и дружка Гильгамеша, и его жилище, и перманентную пьянку.

Господин Крейцер слушал очень сосредоточенно, даже зажмурившись. Резко очнулся:

— Я вас разочарую — это не проказа.

— ?

— Он не шумер, и это не проказа.

Господин Крейцер решительно вернулся к еде с видом человека, получившего решающее подтверждение своей теории. Денис попробовал ему подражать, но кусок не лез в горло.

— Я решил, что проказа, поэтому он и не рвется сбежать отсюда, хотя знает как. Боится, что болезнь вне острова двинется дальше.

— Дело не в болезни. Это не совсем человек.

Внутри у Дениса стало кисло — Крейцер все–таки, кажется, псих. Хотел удержаться от иронического вопроса, но не удержался:

— Инопланетянин?

— Нет. Это неандерталец. Вы, полагаю, знакомы с антропологической теорией, которая утверждает, что некоторое количество времени тому назад мы, кроманьонцы, проживали на планете рядом с нашими видовыми предками — неандертальцами. Мы выжили и пережили их. Какое–то количество этих существ, по мнению некоторых научных мифов, дожило до наших дней.

— Снежный человек, — через силу произнес Денис.

— Да, их и так называют. В данном случае простая ситуация — в доисторические времена волна какого–нибудь цунами зашвырнула нашего прокаженного на этот остров. Он тут освоился и начал свою чудовищную, повторяю, чудовищную подрывную работу.

— Подрывную?

— Он подрывает основы нашей биологической монополии на планете.

— То есть?

— Чего вы не понимаете?! — Господин Крейцер вдруг вспылил и покрылся пятнами. — Он спит с местными женщинами, и они все время от него рожают. И в наш мир возвращаются, если мерить тысячелетними дистанциями, целые толпы монстров. Полукровки, полукровки, господин мой хороший. И что характерно — в виде бастард–подкидышей, что есть тоже вид расшатывания порядка.

Денис молчал.

— Перестаньте смотреть на меня как на расиста, тем более что я не расист. Что черный, что индеец — для меня все равно, я даже, может быть, на кроманьонской идентичности не стал бы яростно настаивать, когда бы не метафизический момент.

— Вы имеете в виду…

— Я имею в виду, что мы здесь — по неизвестно чьему замыслу, этот вопрос оставляем до лучших времен, — да, так вот на острове этом мы имеем дело с абсолютно чистыми душами. Этот остров — прачечная по отмыванию, если угодно, карм. Человечество слишком испакостилось, подсознания смердят. А отсюда должны были поступать обратно в наш мир простые, чистые души, разбавляя беспросветный мрак коллективного нашего подсознательного. А что поступает?