— Что?

— Женя, у тебя доброе сердце…

— А ты предлагаешь наплевать и забыть?

— Нет, я не это предлагаю. Я предлагаю перестать относиться всерьез ко всему, что он скажет. Ты не можешь отказать мне в том, что я много, очень много делаю для него. Ты же знаешь, чего мне стоило в свое время закрыть дело с исчезновением Ивана Степановича. Сейчас, конечно, не прежние времена, но бесследное исчезновение человека могло обернуться…

Женя вздохнула, продолжая рассматривать дождевую живопись на оконном стекле.

— Он сказал, что хотел спасти отца.

— Ну конечно.

— И спас. Иван Степанович не умер, а, наоборот, ожил и теперь молодеет. Правда, перед этим ему пришлось поработать палачом своего сына, Дениса Ивановича.

— Денис говорит, что сам зарезался, чтобы его не кастрировали.

На это Иннокентий Михайлович ничего не сказал. Дело в том, что нежелательный «родственник», сам пару лет назад пребывавший, на врачебный взгляд Иннокентия Михайловича, в состоянии необратимо предсмертном, вдруг вернулся неизвестно откуда помолодевшим и окрепшим. Значит, есть какие–то «те места», и, как минимум, в тех местах, медицина была на очень высоком уровне. Это плохо совмещалось с рассказами о каком–то диком острове, которыми Денис Иванович кормил Женю. Но Женя верила, и с этим приходилось считаться.

— Я бы охотно поверил, но наука…

— Наука? — Женя близоруко оглянулась на мужа.

— Да, наука — география, например, — указывает, что в том месте, где должен быть этот остров, никакого, извини, острова нет и никогда не было.

— Но Денис–то есть, ты его сам видел. Жив–здоров.

Иннокентий Михайлович промолчал. Да, он видел Дениса, он выслушал его россказни и даже не отмахнулся от них, как, возможно, кажется Жене. Он отправил странного путешественника в лучший научно–диагностический центр столицы. Чутье подсказывало ему, что им следует заняться как следует. Пришлось прибегнуть к хитрости, Денис Иванович ни за что не хотел отдаваться в руки докторов. Что–то предчувствовал, надо понимать. Интересно, что?

— Ладно, Женя, пусть не остров…

— А я думаю, что именно остров, пусть и не там, где он говорит.

Иннокентий Михайлович вздохнул:

— Пусть.

Совесть его была не полностью чиста. Он довольно быстро почувствовал, что коллеги, которым он подбросил Дениса, стали что–то не договаривать, рассказывая о ходе «лечения». Попытки надавить на них пресекались, и совсем не в дружеском тоне. Этого он Жене рассказать не мог, и оставалось только самому домысливать, во что превращается «курс реабилитации».

На самом деле Денис был не очень–то и разговорчив. Все его чудеса были предъявлены во время самого первого разговора на этой кухне, когда «островитянин» пребывал в состоянии сильнейшего, практически неконтролируемого возбуждения. Он нес буйную чепуху про свое самоубийство, якобы имевшее место вот только что. Про острейший нож, отобранный, как это ни забавно, у Ивана Степановича, который этим ножом должен был… в общем, натуральный бред.

Переночевав, Денис пришел в себя и прекратил интересничать. Сам ничего не выдавал в виде россказней, а лишь неохотно отвечал на уточняющие вопросы, словно сам посмотрел со стороны здравого смысла на свою версию. Но и не отрекался от нее полностью.

О помощи он не просил.

Иннокентий Михайлович предложил ему несколько вариантов устройства: жилье, очень, конечно, скромное, работа, — но свежий самоубийца не спешил. Можно понять нового мужа Жени, столь впечатленной интересными безумностями ее бывшего. Надо было как–то расформировать внезапный треугольник. Кроме того, и еще была причина: Денис мог проболтаться насчет того, каким образом, собственно, товарищ доктор был приближен к своей нынешней жене.

Так возник медицинский центр.

И вот звонок из него, из центра. Да, жизнь в Москве налаживалась, заработала стационарная телефонная сеть, на очереди было и полное оживление мобильников.

Иннокентий Михайлович снял трубку. Выслушал сообщение, и даже при его самообладании было видно: сообщение потрясающее.

Женя смотрела на него искоса, боясь повернуться.

Иннокентий Михайлович облизнул губы:

— Исчез.

Женя повернулась к нему полностью.

— В палате нашли петлю, веревку с петлей…

— Они его пытали?

— Ну что ты говоришь!

Повсюду валялись пучки веток, светящихся золотым и белолунным огнем, отчего пещера походила на сокровищницу Али — Бабы. Денис ввел эту моду в свое время, но теперь мысль его была далека от этой темы. Он сидел на самом краю каменной площадки в дальнем углу, свесив ноги в пропасть. На другом краю площадки храпел на травяной перине людоед.

Он лежал на спине, храпел так, словно этим храпом должен был поддерживать нависающий каменный свод. Одна рука его свешивалась в каменный желоб, по которому в свое время пьяный царь царей эвакуировался из ночной пещеры прямо в океан, другая сжимала «нокию», явно как вещь драгоценную. Стало быть, за то время, что Денис отсутствовал в жилище неандертальского друга, ему неоднократно звонили, и он с кем–то беседовал, иначе бы он зашвырнул куда–нибудь бесполезный прибор.