— Я твой друг, Чарли. Если ты хочешь мне что-то сказать, я слушаю. Я сохраню твою тайну. Но ты должна быть осторожнее. Ради всех, кто тебя окружает.

Мои глаза округлились, во рту пересохло. Я отшатнулась, потрясенная ее словами и интонациями. Брук редко говорила серьезно, а такая степень беспокойства была ей вообще не свойственна. Я смотрела на нее не мигая. Конечно, она была права — это я вызываю неприятности. Не она. Не Клод.

Над нашими головами проснулся громкоговоритель, и я едва не подскочила от неожиданности:

О ЛЮБОЙ ПОДОЗРИТЕЛЬНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ СООБЩАЙТЕ НА БЛИЖАЙШИЙ ПОСТ ПАТРУЛЯ.

Мне очень хотелось рассказать ей все.

Но в эту секунду появился Арон, и момент ушел.

— Чарли, так нечестно. Сегодня я не видел, как ты уходила. Это не считается. — Он криво и бестолково усмехнулся. Но когда он взглянул на нас, застывших, словно расставленные по всему городу статуи королевы, его брови поползли вверх. — Вы как, в порядке?

Я сделала неровный вдох и вопросительно глянула на Бруклин. «Мы в порядке?» — мысленно спросила я.

Не сводя с меня глаз, Брук пихнула меня плечом.

— В порядке, — ответила она больше мне, чем Арону. Устремляясь вперед, она бросила на него косой взгляд. — Возьмешь мою сумку, Крошка?

Я улыбнулась, завидев у лестницы Арона, дожидавшегося меня после занятий. Арон всегда был надежным, уверенным в себе, и при виде его я расслабилась.

Не помню, было ли когда-то иначе? Арон, умный и спокойный, сиял, как маяк в темноте.

Кажется, я так и не привыкла к телу мужчины, возникшему вокруг того мальчика, которого я когда-то знала, однако в нем еще оставались едва заметные следы моего друга детства: прическа, веснушки на носу, постепенно исчезавшие с каждым годом. Он автоматически потянулся к моей сумке.

— Бруклин передала, что ей пришлось уйти пораньше. Ее ждет отец.

Несмотря на его открытую улыбку, я нахмурилась и попыталась вспомнить, когда это его голос успел стать таким низким? Может, я просто этого не замечала?

— Она могла пойти с нами, — ответила я, но в моих словах не было подлинной уверенности. Хотя Бруклин больше на меня не злилась, ей никогда не требовались сопровождающие, если отец звал ее домой.

Он редко обращал на нее внимание, и происходило это лишь тогда, когда возникала необходимость убрать дом или пополнить запасы продуктов. Я знала, что ей обидно чувствовать себя столь малозначимой: ее замечали редко и по сугубо практическим соображениям.

Я начинала его ненавидеть, поскольку сама она была на это неспособна.

— Слушай, Арон, твой отец много болтает… — Это не было вопросом. Мистер Грейсон был из тех, кто нуждался в слухах так, как другие нуждаются в воздухе. Он был бы опасен, не окажись он таким глупцом: его ум был поверхностным, а язык — без костей.

Арон кивнул. Он не обиделся: разумеется, он и сам это знал. И все же он взглянул на меня с заинтересованной улыбкой.

— Ты это к чему?

Я пожала плечами, беспокоясь, не переступаю ли я границы приличия, и осторожно продолжила:

— Он говорил что-нибудь о Бруклин? И об ее отце?

Улыбка исчезла.

— Что ты имеешь в виду?

Мои плечи вновь поднялись.

— Ты знаешь, что я имею в виду. Твой отец когда-нибудь о них говорил? Как они живут? Много ли мистер Мейер работает? Хватает ли ему денег? Брук… — Задать последний вопрос было сложнее всего, хотя я размышляла над ним сотни раз. — Нет ли опасности, что ее могут у него забрать?

Брук почти исполнилось семнадцать, она была всего на несколько недель младше меня, и до совершеннолетия, когда она получит право самостоятельно принимать решения, ей оставался год. Но сейчас она находилась в опасности: ее могли объявить содержащейся на попечении королевы. Это означало ссылку в трудовой лагерь — а Бруклин скорее бы умерла, чем туда отправилась, — потерю классового статуса и падение по социальной лестнице. Все сироты переходили в класс слуг.

Арон остановился. Его лицо стало серьезным, глаза необычно погрустнели.

— Кое-что я слышал, — печально ответил он. — Покупатели в нашем магазине иногда говорят о Брук, но дело не в ее положении. Они считают, что она слишком сумасбродна, что отец не занимается ее воспитанием и дает слишком много свободы. Одни считают, что он должен держать ее под замком, другие — что без матери ее некому контролировать. — Он покачал головой. — Никто не говорил, что отец не может ее содержать, но когда упоминают ее имя, я тревожусь. Я боюсь, что однажды их жалобы могут превратиться в кое-что похуже. — Он посмотрел мне в глаза. — В нечто гораздо более опасное.

Мы оба знали, о чем идет речь, и когда я взяла его за руку, у меня перехватило дыхание. Я хотела сказать, что это невозможно — невозможно представить Бруклин изменницей, и никто не посмеет обвинить ее в связи с повстанцами. Но я понимала, что ошибаюсь.

Я ошибалась не потому, что считала Бруклин революционеркой, а потому, что кто-нибудь действительно мог высказать подобное мнение. Иногда — а на самом деле гораздо чаще, чем мне бы хотелось признать, — награда за донос на соседа была достаточной, чтобы соблазнить предателя. А такой человек, как Брук, девушка без матери, с отцом, который не обращал на нее внимания, была легкой мишенью.