— Здесь потрясающе, правда? Тебе мозги сносит? Тебе здесь нравится? — Сумасшедшая манера Брук разговаривать была бы непонятна любому, но я знала ее с детства. Я могла раскусывать эти автоматные очереди слов, как орешки.

Я осмотрела клуб. Она права. Здесь действительно было потрясающе.

В нем имелось все, что нужно. Темную, чувственную атмосферу усиливали красные, синие и фиолетовые лампы, мигающие в такт музыке. Вдоль стены просторного помещения вытянулась барная стойка из стекла и стали.

Это впечатляло, учитывая тот факт, что вчера, возможно, клуба еще не существовало, а завтра он мог исчезнуть вновь.

Большой танцпол заполняли притиснутые друг к другу тела, которые скользили, вращались и раскачивались под чарующий ритм. Один взгляд на них вызывал желание присоединиться к этому всеобщему движению.

Ритм все туже оплетал меня своими пальцами.

— Как называется этот клуб?

— «Добыча», — ответила Брук, и я улыбнулась.

Конечно, «Добыча». Всегда что-то темное, опасное. Что-то кровожадное.

Бруклин подтащила меня к бару, достала свой кошелек и выудила несколько банкнот.

— Можно две «Валки»?

Дрожь в ее голосе была едва различима.

Барменом оказалась жилистая женщина с тонкими голыми руками. Она выглядела крепкой и сама вполне могла бы быть вышибалой. Короткие торчащие волосы окрашены в темно-синий цвет, язык то и дело касался пирсинга на нижней губе. Ее странный андрогинный облик обладал определенной красотой, и, судя по тому, как барменша двигалась, доставая бутылку, чувствовала она себя в нем прекрасно. Прищурив черные глаза, она поглядела на нервную девушку перед стойкой.

Бруклин расправила плечи и постаралась твердо встретить ее прямой взгляд.

Наконец, барменша поставила на прилавок два бокала и наполнила их мерцающей синей жидкостью.

— Двенадцать, — произнесла она хриплым голосом, одновременно твердым и чувственным. Когда она подвинула нам напитки, я вдруг поняла, какими мы были еще маленькими.

Бруклин положила на прилавок единственную банкноту, и женщина убрала ее в карман. О сдаче и чаевых разговоров не было.

Взяв бокал, я сделала глоток. Сладкий вкус плохо скрывал едкость обжигающего ликера, который прочертил огненную дорожку от горла до самого желудка. Бруклин торопилась и пила жадно, проглотив половину бокала за три долгих глотка.

Я покатала холодное стекло по тыльной стороне руки, где щипала печать, поставленная девушкой у входа. На коже проступал яркий красный контур в форме полумесяца.

Теперь, чтобы его увидеть, ультрафиолета не требовалось. Ни мне, ни всем остальным.

Я почувствовала себя отвратительно, настроение испортилось. Беспокойство вполне могло быть вызвано наркотиком, проникшим в мою кровь из печати. Его потенциальным побочным эффектом была паранойя.

Бруклин махнула рукой, указав на противоположную сторону зала.

— Смотри, у них тут встречается кое-что приличное, — произнесла она густым, как мед, голосом.

Напротив нас у перил над танцполом стоял мужчина и с дерзкой улыбкой глядел на клубок тел внизу.

Он и привлек внимание Брук.

Ничего нового. Бруклин очаровывали самые разные мужчины. С раннего детства она сходила с ума по мальчикам, но ей пришлось ждать, пока ее тело повзрослеет. И когда это случилось, ничто больше не могло ее остановить.

— Так, — сказала она, осушив бокал до дна. — Держи. Я скоро вернусь. — И добавила, полуобернувшись: — Нам нужна закуска.

«Типичная Бруклин», — думала я, ища место, куда бы деть ее пустой бокал. Стараясь не выглядеть потерянной, я пробралась к перилам взглянуть на танцоров, постепенно пьянея и готовясь ждать.

Я оперлась локтем о стальной поручень и вновь попыталась разобраться, что же со мной не так. Мне следовало радоваться: нам удалось пройти мимо вышибалы у входа. А что еще важнее — получить выпивку у барменши.

Вероятнее всего, дело было не в печати с наркотиком, а в том, что случилось в ресторане.

Отовсюду до меня доносились разговоры на разных языках, но здесь никто не заставлял меня отворачиваться или притворяться, будто я не понимаю слов. Никто из этих людей и не подозревал, что я знаю, о чем они говорят.

Потому что здесь не было правил.

Я родилась в семье коммерсантов и принадлежала к классу торговцев. Помимо англеза — языка, общего для всех, я имела право знать только паршон. Это был второй и последний язык, который я могла понимать.

Но я не была похожа на других.