— Я не боюсь тебя. Надоел. Я мог сейчас наращивать мощь, а стою посреди поляны в горах, теряя время. Ты словно надоедливая муха, Юу. Перестань жужжать перед лицом.

Глаза Томо вспыхнули опасностью.

— С Кусанаги любой противник-Ками будет повержен. И я буду сражаться с тобой с Орочи, но после этого меч будет моим, а ты оставишь меня в покое.

Голос Томо был низким и решительным.

— Вакатта.

Мы с Ишикавой переглянулись, Икеда смотрела на Томо с удивлением. Он согласился?

Джун рассмеялся.

— Ты блефуешь, но я помогу тебе. Я покажу тебе, что у тебя нет сил помешать мне, — он потянулся к блокноту и ручке Томо и придвинул их к нему. Томо поймал их, и я увидела, что его руки все еще дрожат.

Бабочек не хватило, чтобы успокоить его. Он не мог рисовать.

— О, и еще одно условие, — сказал Джун.

Паника сдавила горло. Что еще он попросит?

— Атама во сагетэ.

Томо сузил глаза.

— Да ладно, — пробормотал Ишикава. — Это подло.

— Нет, — сказал Джун. — Так должно быть. Выкажи уважение, отродье Тсукиёми. Преклони голову.

Он хотел сломить гордость Томо, унизить его. Я сжала руки в кулаки.

— Да что с тобой такое? — закричала я. — Чего ты хочешь? Жизнь Томо так же тяжела, как и твоя. Почему ты наказываешь всех за свои ошибки?

Но Томо опустился на колени и прижался к земле.

Я покачала головой. Это слишком. Слезы застилали глаза, в венах пылал гнев.

— Томо, не надо.

Томо прижал ладони к холодной земле и коснулся лбом травы. Я сморгнула слезы.

Ишикава фыркнул.

— Легко кланяться, когда это ничего не значит, — сказал он. Но я видела негодование на лице Томо, горечь и обиду. Я видела это, когда он сел с блокнотом на коленях, когда нажал на ручку и занес ее над пустой страницей.

«Гнев Тсукиёми знает прекрасно, — зашептал в голове голос. — Его гнев вырвется, и мир утонет в нем».

Джун отступил на шаг, ткань его хакама шуршала, он сцепил руки перед собой. Икеда стояла рядом с ним, призрак Аматэрасу, что посещала меня в моих снах. Вдали небо светилось оранжевым и лиловым, солнце скрылось за горами.

— Рисуй, — сказал Джун.

И когда рука Томо легла на страницу, я поняла, что потеряла его. Его глаза стали пустыми и чужими, стали озерами чернил. Голоса ками слышались на ветру. Он нарисовал изгиб спины монстра, длинные хвосты дракона или змея. Он набросал светло-серым первую голову, добавил длинные рога и шипы, обвел ее четче, дорисовывая пасть. Рисунок не выглядел опасным, пока он не нарисовал глаз, и этот глаз ящерицы принялся озираться, следя, как Томо рисует дальше.

Тонкие драконьи шеи переплетались, словно змеи, на странице. Я не понимала, почему он не может нарисовать их более безобидными. Зачем было рисовать зубы такими острыми, что они вгрызались в страницу? И что будет с цепями, которые он должен нарисовать, или бочками сакэ, куда нужно будет опустить головы? Но Томо потерялся в рисовании, он не мог думать. Да и как? Он никогда не рисовал что-то, что было настолько опасным. Казалось, что все предыдущие рисунки вели к этому, словно все это время он никак не мог облечь в форму свои кошмары.

«Посмотри на него, — раздался шепот во мне. — Такой он на самом деле. Это вся правда о нем».

Я видела улыбку на его лице, мрачную гордость за такое ужасное творение. Может, об этом и говорила Аматэрасу. Познать себя… понять, что часть Томо рада тьме. Он говорил мне, что ему нравилось ощущение, когда поток чернил смывает его, и его не волновало, утонет ли он в нем.

Я не поверила тогда. Но теперь, видя, как он сам бросился в этот черный океан, я понимала, что это правда.

«Теперь ты видишь ту же угрозу, что и Такахаши Джун? Такой Томо. Он все время боролся, но это было бесполезно, ведь внутри он темный, борьба его не спасла бы».

«Я вижу», — подумала я. Он был добрым и человечным, но был и темным, демоническим. Я видела угрозу. Сейчас я ясно ее видела.

Крылья ворона стекали на спину Томо, пока он рисовал. Рога появились на его голове, завиваясь и возвышаясь над медными волосами.

«Он поглотит мир», — предупредил голос. И я поверила. Теперь он уже пугал меня.

Низкий стон раздался над поляной. Закат, но темные облака закрывали остатки света. Мир затрясся, и я чувствовала дрожь в сердце.

Икеда сильнее укуталась в белую накидку.