— Ты, сынок, держи путь на Борисоглебское. Обещал я царю срубить там четыре боевых башни. Запомни и размеры: три на три сажени по низу и высота четыре сажени. Настилы перевязать со стенами, бойниц — восемь. К сплаву чтобы плоты на Волге стояли. Не забудь.

— Не забуду, батюшка. Да вот и у Вани память отменная.

— И помни: передняя стена у башен до первого поверха в два ряда брёвен. Уразумели?

— Уразумели, батюшка.

— С сынком-то простился?

— Как не проститься! Да ведь не отпускал, за бороду держался.

— Это хорошо. Ну, с Богом. Авдею поклон от нас. Что он скажет, так ты внимай.

— Так и будет, батюшка.

Иван уже сидел на облучке, сдерживая нетерпеливых лошадей. Даниил вспрыгнул к нему, уселся, и лошади с места пошли рысью. Ехали знакомой дорогой, приметными местами, потому путь не доставлял им хлопот. А чтобы не было скучно, Иван затеял вспоминать то, как ему служилось в монастыре. И столько у него было каверзных случаев, что Даниил вволю посмеялся. Даниил и Иван поговорили и о тех боевых башнях, которые велено им построить в Борисоглебском. Даниил уже поразмышлял над наказом батюшки и не согласился с ним. Сказал Ивану:

— Вот дал нам батюшка урок [23] , а я поперечить ему хочу. Такие башни, какие задумал он, нам в Казанской земле не понадобятся. Надо их сделать такими, чтобы каждая сама по себе была крепостью.

— Ты уж скажешь: крепостью. Как это так?

— А вот слушай. Стоит она в поле, на неё идут ордынцы. А у нас по лицу три пушки стоят, пищали на трёх ярусах из бойниц смотрят. Как прихлынут ордынцы, ударят по ним из всех стволов да со всех четырёх сторон, ежели в хомут попытаются взять. И на верхнем ярусе чтобы заплот был с бойницами. Оттуда камни бросать можно будет, смолу лить...

— Разумно сие. Да ведь воля батюшки...

— Простит, коль разумно сделаем. Ещё думаю, что переднюю стену на всю высоту надо сделать двойной. Ведь у ордынцев пушки есть. Зачем же подставлять под ядра слабую грудь? И промеры нужны другие: по лицу четыре, а не три сажени.

— Тут я с тобой согласен.

— А почему?

— Лишние воины в башне не помешают.

— Верно говоришь.

Не раз Даниил и Иван возвращались к разговору о башнях, но в конце концов сошлись во мнении: волю Фёдора Григорьевича придётся нарушить и сделать башни боевитее.

До Борисоглебского путники добрались значительно раньше, чем в летнее время сорок седьмого года. Дорога была накатанная. Как перекатились через Волгу — вот и село с чистыми улицами, с домами в весёлых ставнях и наличниках. Дом старосты неподалёку от центра села и от господского дома. Но к усадьбе не было пути, снегом занесло, и Даниил с Иваном не стали его торить, остановились близ дома Авдея. Староста появился тотчас. Он был без шапки, в овчинной душегрее, бегом поспешил к саням, кивая головой.

— Поклон тебе, боярин Данилушка, поклон, добрый гость Иван. Да вы во двор заезжайте. Али в господский дом поедете?

— Только у тебя, дядя Авдей, постоим, только у тебя, — проговорил Даниил и, соскочив с козел, обнял старосту. — Эко ты заматерел, Авдеюшка!

— Да и ты, Данилушка, покряжистей стал. А Иван-то, Иван-то, кряж дубовый, и всё тут!

Иван ввёл лошадей под уздцы во двор, к навесу, где стояли сани и телеги. Староста тут же взялся распрягать коней. Иван достал из саней две сумы с товарами, оружие. Как Авдей освободился, так повёл гостей в дом. В нём было тепло, чисто. Семья прибавилась: жена Елизавета девочку двух годков на руках держала. Когда все поздоровались и гости осмотрелись, Авдей спросил:

— Уж не беда ли какая в стольном граде?

— Нет, Авдей, там пока благодатно. А тебе мы урок привезли. Да послезавтра и уедем.

— Вон как! Ну да про урок потом, а пока мы баньку спроворим. Там всё готово, только дров подбросить. Ты скажи, Данилушка, Фёдор Григорьевич как?

— При деле, Авдей. Весной тебя проведает как пить дать.

— Ну и слава Богу.

Хозяйка со старшей дочерью той порой накрыли в горнице стол. Сыновья побежали дотапливать баню. Всё закружилось, завертелось в доме Авдея. И вот уже гостей позвали к столу червячка заморить. Авдей баклагу хлебного первача поставил, «для сугреву по махотке». За встречу предстояло выпить. Даниил и Иван уважили хозяина. Он спросил:

— Как там хоромы поживают?

— Слава Богу, отменно. Батюшка с матушкой всё тебя добрым словом поминают, мастеров хвалят.

— Спасибо, душу согрели. А ты, Данила, ненароком не женился?

— Оженил меня батюшка, сынок растёт.

— Видел я тогда, вы хорошая пара с Катериной.

Даниил потупил голову, сказал с трудом:

— Не дал мне Господь Катю. В полон её увели тем летом, как Москву сгоревшую покинули.

— А я по осени-то в тот год сего и не слышал. Прости меня, Данилушка, что рану разбередил.