— Ну что ж, Ивашка Пономарь, лети к свахе. Пока она засватает Дашуню, ты уже будешь стряпчим.

Иван подхватил Даниила за пояс и закружил его словно пушинку.

— Да как же мне сваху не слать, благодетель ты мой!

— Ладно, ладно, давай без лести! И пошли на Вражек, сына хочу видеть!

Глава Разрядного приказа съездил в Троице-Сергиеву лавру, пробыл там день и вернулся в Кремль. Даниил знал о его появлении в приказе, ждал вызова, но напрасно. Ещё через четыре дня царь Иван закончил поездку на богомолье по святым местам и тоже пожаловал в Кремль. Даниил и об этом узнал из первых рук — от брата Алексея. Едва поклонившись родным, обняв Анастасию, Алексей увлёк Даниила в светёлку и там, уединившись, поведал ему обо всём, что случилось в Троице-Сергиевой лавре по приезде туда думного боярина Дмитрия.

— Не понимаю с чего, но царь вошёл в такой раж, когда ему всё изложил боярин Дмитрий, что мы с ним едва успокоили государя. Он кричал: «Пусть голову снимут этому упрямому ослу, что не внял моему слову! Я и пальцем не шевельну больше, дабы помочь ему! Как прогонят с трона, так и в Москву не пущу!»

— Да в чём же виноват Шиг-Алей, Алёша?

— А в том якобы, что милосерден был к врагам своим. «Я бы арских всех порубил! — кричал наш государь. — И на торге устроил бы побоище! Под носом бунтовщики, а он плёточками их пощекотал!»

— Ты сам-то как думаешь, Алёша?

— Я думал прежде всего о тебе, братец, как твои шаги оценит государь. Ведь ты через край своих полномочий переступил. Я-то тебя понял. По моему мнению, ты молодцом поступил. Однако же и с царём моё мнение не разошлось. Поостыв, он сказал главе Разрядного приказа: «Сей Адаш из молодых да ранний. Ты его к воеводству определяй. Тысяцким видеть его хочу».

— Эко размахнулся от щедрости, — вздохнул Даниил, испугавшись такой чести. — Да мне и в стряпчих хорошо.

Алексей весело засмеялся, хлопнул брата по плечу.

— А ты не пугайся этакой чести, Данилушка. Сия ноша тебе посильна. И помни: как Шиг-Алея выпроводят из Казани живым, так тебе будет дел по горло.

— Спасибо, утешил, братец. А я в Москве хочу служить в стряпчих. С сынком мне трудно будет расстаться.

— И я бы на твоём месте к тому стремился. Да планида твоя такова. Дух воеводский в тебе над всем властвует. Вот так-то. Да, чуть не забыл: боярин Дмитрий и о твоём побратиме замолвил слово. И царь милость проявил. Отныне он стряпчий и с жалованьем.

— Вот славно! — обрадовался Даниил. — Разумный парень Ивашка. Ему волю дай, и он горы свернёт. Сегодня же порадую его. Теперь идём к трапезе. Поди, заждались нас... — И братья покинули светёлку.

Прошло чуть больше трёх месяцев, и пророчества Даниила сбылись. Царь Шиг-Алей вынужден был снова бежать из Казани от захмелевших от жажды разбоя казанских ордынцев. Но бежать Шиг-Алею было больше некуда, как только в Москву, и он вновь явился на поклон к царю Ивану Четвёртому. Государь, вразумлённый духовным отцом священником Сильвестром и словом воеводы и князя Михаила Воротынского, сменил гнев на милость и разрешил Шиг-Алею поселиться в новом Казанском подворье, выстроенном в Китай-городе.

— Ты, государь-батюшка, правильно поступаешь, давая приют Шиг-Алею, — говорил Михаил Воротынский. — Сие действо нам руки развяжет, и мы теперь будем воевать не против дружественного нам царя, а против враждебной Руси Казанской орды.

— Вот напросились сами, чтобы я развязал вам руки. Развязываю. Даю вам волю обложить орду. Потому начинайте. А спрос будет с вас велик и жесток, — закончил царь, сверкая молодым огненным взором.

Алексей Адашев потом поделился впечатлениями об «огненных взорах» Ивана Грозного, кои довелось ему созерцать в благодатные годы жизни Русского государства и самого его деспота.

После этой беседы царя с приближёнными в жизни Даниила Адашева наступила череда перемен. Он ещё полюбовался некоторое время на сына Тарха. Тот в заботливых руках бабушек и матушки Глафиры подрастал быстро. Имя своё оправдывал, был беспокойный, взволнованный. Покой приходил к нему только во время сна, а так не было с ним сладу. Подай ему пламенеющий уголь на глиняной плошке, он и им играть будет. Во всём бесстрашный и непоседливый, с улыбкой на лице, с большими карими глазами, Тарх задавал хлопот всем. Даниил, поди, и любил сына за то, что у него такая кипучая натура. Думал с умилением Даниил, что Тарх и повзрослев останется таким же кипучим. Супруге он говорил:

— Сынок у нас, Глаша, загляденье. Не иначе как воеводой будет.

— Мне и одного воеводы вдосталь. Вот приснился мне сон, будто ты опять в поход собрался.

Даниил видел, что Глафира любит его всем сердцем. И её чувства передавались ему, хотя и малыми дозами. После рождения Тарха Даниил обрёл чувство благодарности к Глаше за то, что принесла сына. Когда она нянчила Тарха, он проникался к ней нежностью за то, что она души не чаяла в сыне. Потом Даниил увидел, что Глаша красива, к тому же после родов её красота расцвела, набрала силу. И однажды, когда они лежали в постели, он сказал ей первые слова, в которых обозначились его чувства: