Даниил был убеждён в том, что костромичи крепче, выносливее и отважнее мужиков многих других русских земель. В Костромской земле к тому же каждый второй — лесоруб, а кто с брёвнами в обнимку спит, тому силёнки не занимать. Бревно лишь силой и можно привести к послушанию, слова оно не понимает, потому как бездушное. И пришёл Даниил к мысли, коей по чину «ему не положено держать»: ратников для пушкарского дела, для своего наряда он должен набрать в своей костромской вотчине. «Вот только что скажет батюшка», — наконец-то вспомнил он: ведь воли на борисоглебских мужиков у него нет никакой. Вся она у батюшки да у царя. Потому и надо будет идти от «печки», заключил свои размышления Даниил. Чтобы дать ход своей задумке, Даниилу нужно было дождаться отца, который был ещё в Кремле.

Он пришёл лишь к вечеру, когда Даниил уже вволю натешился с сыном. Тарх становился всё забавнее, он уже твердо издавал какие-то звуки, которые ещё не стали словами, но уже согревали отцовское сердце. Глаша зорко наблюдала за тем, как притираются друг к другу отец и сын. Она видела, что муж души не чает в Тархе.

Дед Фёдор тоже полюбил внука, но был сдержан с ним, не баловал. «Воины нужны державе, нечего их нежить», — появившись в покое сына, подумал он. Сыну же сказал:

— Нам с тобой, Данилша, о многом поговорить нужно. Как ты понял, царский совет вокруг наших с тобой дел вился.

— Верно, батюшка. И я так мыслил, пока из Кремля шёл.

— И дел у нас с тобой государственных невпроворот, потому нам во всём порасторопнее надо быть.

— Вкупе думаю, батюшка. Да вот послушай меня, чего я хочу, а там суди, ежели не так.

— Шустёр ты, отца сначала выслушай. Тебе должно быть завтра же на Пушкарском дворе. Там тебя познакомят с пушками, многое покажут, как управлять этими штуковинами. Пойдёшь туда, возьми с собой Пономаря. Боярин Дмитрий сказал, что отдал его в твою волю.

— Спасибо боярину.

— Слушай же. На Пушкарском дворе будьте дотошны во всём. Чего не понимаете, спрашивайте. Там люди толковые, всему научат. О порохе узнайте всё. Там всё непросто. Каждому выстрелу своя мера, а полёту ядра — своя. Лететь ему на четверть версты — одно, на полверсты — другое.

— Батюшка, а стрелять на Пушкарском дворе не придётся?

— Упаси боже! Со стрельбой они за город ездят, чаще всего за Коломенское, на пойму.

— А ратников к пушкам откуда будут брать? — поинтересовался Даниил.

— Сие не наше с тобой дело, сынок, — неуверенно ответил Фёдор.

— Можно мне своё сказать? — спросил отца Даниил.

— Говори.

— Ведомо ли тебе, что на большом совете уже сейчас решили собирать войско? Так ли это?

— Так, сынок, угадал.

— И тебе, наверное, в Борисоглебском придётся набирать ратников?

— Каждый год такая оказия, а ноне большая вдвойне.

— Вот, батюшка, как я мыслю: иду на Пушкарский двор с Иваном, и мы всё познаем. Там же волею царя-батюшки испрошу две-три пушки и повезу их в Борисоглебское с ядрами и с порохом. Как привезу, твоей волей буду подбирать-искать дюжих парней и начну учить их пушкарской справе. Всё это будем делать искромётно, не теряя недели, дня.

Отец смотрел на сына внимательно, словно видел его впервые, удивлялся его сметливости. Он, будто опытный воевода, всё взвесив, оповещал о своих действиях. Нравилось это старшему Адашеву в его сыновьях. Что Алексей, что Даниил не уступали друг другу в уме, в быстроте и выборе правильных решений. И как тут было возразить Даниилу, ежели он опередил многих и правильно построил линию своего подхода к тому, что должно произойти под Казанью! Домыслил Фёдор за сына лишь то, что пушки из Борисоглебского можно будет потом поставить на плоты и с ними они прибудут под Казань. Мысль эта получила развитие, и Фёдор счёл, что все пушки могут быть отправлены до Свияжска и далее с водной ратью. «Даст Бог, прямо на левый берег выставим, против казанской крепости», — подумал Фёдор. Он сказал сыну:

— Ты верно мыслишь, Данилша. Так мы и поступим. Завтра же иду в Разрядный приказ и всё закреплю грамотой. Да и тебе на своих людей надёжнее положиться. Борисоглебские никогда нас не подводили.

— Ещё я хотел тебя спросить, батюшка, о тех башнях, кои срубил Авдей. В крепость они будут встраиваться или как?

— Мыслим мы две встроить, а две пустить гуляй-городом.

— Ты меня не суди строго, я их по своему разумению велел рубить. Он чуть потяжелее, и мощи в них больше.

— За что судить? Спасибо, что проявил смелость. Можно ведь и отцу поперечить, ежели разумно. Ты молод, у тебя ум острее. Ладно, поговорили, пора и к трапезе, — сказал Фёдор Григорьевич, поднявшись со скамьи.

Даниил и на этот раз пробыл дома всего лишь несколько вечеров и ночей. Вечера проводил с сыном, к которому прикипал всё сильнее. Сам делал ему игрушки из липовых чурбанов: то коня вырежет, то ваньку-встаньку. По ночам тянулся к Глаше всем своим молодым существом. Он всё больше находил в ней прелестей, всё шире открывалось его сердце навстречу её любящему сердечку. Она была всегда с ним ласкова, покладиста, слова поперёк не говорила. Мужественно переносила его частые отлучки, походы и была в этом похожа на большинство русских женщин, мужья которых служили отчизне. Да и за примером ей не надо было далеко ходить. Матушка Даниила, Ульяна, а теперь и её, названная, тому была примером. И Анастасия, жена Алексея, тоже. Их мужья редко ночевали дома.