— Так нам с тобой, воевода, ещё рано «караул» кричать. Мы их за милую душу научим воевать, — отозвался Степан.

Даниил улыбнулся. Ему было приятно видеть возле себя этих отважных воинов. С ними он давно не ведал страха, на них мог положиться, как на каменную стену.

— Всё так и будет, други. А теперь давайте по коням и домой. Да вот что, Ваня: сбегай до кибитки и принеси самую лучшую саблю в богатых ножнах.

— Бегу и не спрашиваю, зачем.

Кибитки стояли близ казармы. В них было добро, добытое в сечах. Даниил ещё не знал, как распорядиться им, но был убеждён, что все, кто вернулся из Мценска, имели на него право. Счёл он, что в добытом есть доля и для подарков. Такой подарок и хотел сделать Даниил Мефодию. Да было за что, потому как дьяк всегда был справедлив к Адашевым. Пономарь принёс саблю, которая принадлежала самому князю Губенчи. Рукоять её сверкала золотом, драгоценными камнями, ножны украшала золотая вязь. Вручая саблю, Даниил сказал:

— Ты, почтенный Мефодий, дьяк и не выходишь впритык на врага, но ты радеешь достойно за русское воинство. И от нас тебе этот подарок — сабля самого ногайского князя Губенчи. Ты о нём слышал многажды.

— Спасибо, воевода Адашев. И вам, тысяцкие, спасибо. Это для меня большая честь.

Дел на нынешний день на Ходынском поле ни у кого не было, и потому Даниил и его побратимы отправились по домам. По пути Степан попросил у Даниила позволения навестить его завтра.

— Нам бы с Иваном поклониться твоей матушке и побывать на могиле твоего батюшки.

— Приходите с семеюшками в полдень. Мы побываем в Донском и посидим за трапезой.

Но эта встреча друзей на другой день не состоялась. Вечером пришёл со службы Алексей и сказал после того, как обнялись и о батюшке слова печали выразили:

— Данилушка, завтра нам с тобой в Коломенское надо с утра ехать.

— Ноя хотел побывать на могиле у батюшки и ко мне придут побратимы.

— Ты пошли Захара, пусть скажет, что встретитесь через два дня, в субботу. А по-другому и не получится.

— Но для чего ехать в Коломенское?

— Царь-батюшка зовёт, Данилушка. Не повелевает, а зовёт. Видеть тебя, героя, хочет. Он три раза встречался с Губенчи, и тот столько о тебе рассказал! А похвала врага — это что-то значит.

— За что же он меня хвалил? Ведь я его крепко поколотил.

— Странно, согласен. Но вот именно за это и хвалил. Разбил, говорит, мою орду, а сам и горсти воинов не потерял. Он, говорит Губенчи, у тебя, государь, доблестный воевода.

— Алёша, а ты не можешь меня избавить от этой встречи? Боюсь я похвалы даже из уст царя. И ничего там, во Мценске, особенного не показал. Лишь добросовестно делал своё дело.

— Для чего ты мне всё это говоришь? Ведь я знаю тебя. ТЫ и после казанской войны прятался от похвалы, а я-то видел, как ты там воевал. Отругает меня царь, ежели без тебя приеду. — И Алексей грустно добавил: — Пожалей хоть меня, братец.

— Ладно, Алёша, уговорил. Только пусть государь не ждёт от меня песнопения.

— Да и не нужно. Рассказывай всё, как было. Я лишь об одном тебя хочу спросить. И царь о том спросит. Как ты догадался поохотиться за княжичем и пленить его?

— Господи, да всё просто получилось. Пошли мои лазутчики — наши борисоглебские охотники со Степаном, — нашли княжича и взяли. Вот и всё.

— Да не верю я тебе, не верю, Данилка! Так просто такие вещи не происходят. Понимаешь, у царя теперь появился козырь отколоть Большую Ногайскую орду от Крымского ханства. Ведь этот Губенчи — брат кагана Большой орды Исмаила. Сейчас уже царь думает слать послов в Ногайскую орду вести переговоры о добровольной присяге русскому царю. И всё так и будет, потому как у нас ещё и Чаудал, племянник кагана. Вот и выходит, что государственной важности дело свершил.

— Пусть будет по-твоему, Алёша. Но ты мне другое скажи: зачем сейчас набирают в нашу рать мордву, удмуртов, черемисов, Чебоксар? И как они станут воевать? Это значит, камень к ногам русских воинов привязывают.

— Не беспокойся, Данилушка, они станут воевать. Такие воеводы, как князь Андрей Курбский, Юрий Репнин, ну и ты, кого угодно воевать научат. Но дело не только в этом. — Алексей задумался. Будучи государственным мужем, он хотел найти для брата простой и ясный ответ. И нашёл его: — Понимаешь, дорогой братец, десятилетиями наша русская земля нищает мужчинами. В ней тысячи деревень, где по одному здоровому мужику на десять дворов. Да и в городе то же. Вымрет скоро Русь, потому как бабам рожать не от кого. А у тех народов, которые ты перечёл, по пятнадцать мужиков на десять баб. Так почему бы им не повоевать за наши и свои интересы? — Алексей перекрестился. — Господи, прости меня за непутёвые речи.

— Чего ж тут непутёвого? Ты верно сказал, а я вот до того не додумался. Верно, оскудела наша земля мужиками, по-моему, надо воевать не числом, а уменьем.

— Вот и я о том же, — Алексей обрадовался и стал тискать Даниила. — О Господи, да ты словно дубовый кряж. Ладно, иди к своей Глаше: заждалась.

— Ты-то как с Настей?

— Да потеплело у нас. Пелена с моих глаз спала. Видел один цветок, а другой вот он, рядом, и яркий.

— Я рад за тебя, Алёша. То-то смотрю, Настёна как маков цвет ноне.