И пришло для Даниила Адашева время мирного воеводства в Мценске.

В «Русском библиографическом словаре» написано так: «В июле 1556 года Данила Адашев был ещё во Мценске, а в октябре шёл уже в Ливонию воеводою передового полка, а с ним казанские люди из Казани и из Свияги, и из Чебоксари, и черемисы, и новокрещены».

Как оказалось на поверку, Даниилу нелегко было уехать из Мценска, где он простоял на воеводстве больше года. Его удерживали воины, с которыми он защищал крепость от врага. Ещё в Борисоглебском было сказано им полусотне ратников, что они, послужив в Мценске, могут получить там землю во владение, построить дома и зажить семьями. Большинство из этой полусотни почувствовали извечную тягу к земле, и, когда прогнали от города ногайцев и татар, тяга вспыхнула с новой силой. Воины просили воеводу Адашева сдержать своё слово, проявить к ним милость и помочь обзавестись землёй. К борисоглебским присоединились многие другие ратники из тех краёв, где земля была не родимой матушкой, а жадной мачехой: не кормила она землепашца, как он ни старался на ней трудиться. Говорили о своей нужде ратники чуть ли не со слезами на глазах. И как же Даниил мог отвернуться от них, не порадеть, тем более что земля вокруг Мценска пустовала на многие версты вокруг!

Даниил понимал ратников. Хотя им и было сказано, что они могут получить землю, но дело это было хлопотное и требовало терпения. Имелось у Даниила одно преимущество: он являлся в Мценске воеводой и единоличной властью над всем населением города. И, помня наказ Разрядного приказа оставить в городе после летнего несения береговой службы гарнизон, он решил своей властью наделить землёй тех, кто оставался служить. Вскоре на свободном полевом пространстве вокруг Мценска, близ лесной чащи и реки Снежеть начали обживаться двадцать три ратника-домохозяина, неимущих мужиков Борисоглебского и деревень, входящих в вотчину боярина Фёдора Адашева. Поднимались избы и в других облюбованных местах около Мценска. А всего набралось сто двадцать семь будущих домохозяев. Волею воеводы Даниил разрешил воинам брать лес на возведение домов, изб, хозяйственных построек. За всё это они должны были защищать Мценск и земли вокруг него от нашествия врагов. Понимал Даниил, что это громко сказано: «защищать от врагов», — но в том и другом случае это были уже ратные служилые люди. И если близ Мценска их осядет двести или триста человек, то при нужде они будут сведены в сотни, а там, с ратниками из других мест, и в полки. Так или иначе, но, наделив землёй ратников, кои к нему обратились, Даниил мог с чистой совестью отправляться в Москву.

Когда в сентябре пятьдесят шестого года в Мценск прискакал гонец и передал волю Разрядного приказа явиться в Москву, то Даниил покидал крепость со спокойной душой. С ним уходили поредевший полк и его побратимы Иван и Степан. Воеводой в Мценске оставался Григорий Жолобов, «сын Пушечников», честный и трудолюбивый служилый.

В Москву полк Адашева прибыл погожей порой затянувшегося «бабьего лета». На Ходынское поле ратники приехали в полдень. Тут распоряжались дьяки Разрядного приказа. Они или отправляли ратников домой, или оставляли их в людских «общих житиях» до новой отправки куда-либо по военной надобности. Даниила встретил дьяк Разрядного приказа, давний его знакомый Мефодий.

— С благополучным тебя возвращением, батюшка-воевода, — сказал с поклоном Мефодий.

— Здравствуй, почтенный. Я сейчас домой поспешу, а ты пока с моими тысяцкими разберись, что к чему. Вот Степан Лыков, вот ведомый тебе Иван Пономарь.

— Разберусь, голубчик. Только тебе надо поспешить в Разрядный, к батюшке Михаилу Ивановичу. Так он просил, потому как дело неотложное.

— Домой рвусь, Мефодий, домой! Ты понимаешь это?

— Понимаю, болезный. Да не пускают тебя, родимый: горе неизбывное на Сивцевом Вражке тебя ждёт.

— Батюшка?!

— Он, родимый, преставился. Царствие ему небесное...

— Ну вот, ну вот, — растерянно повторял Даниил, — да как же он меня не дождался!

Мефодий достал из кармана плоскую глиняную баклагу с пробкой, открыл её, глотнул и подал Даниилу.

— Погаси пыл, сердешный, погаси. Легче будет. Тебе ещё много ноне страдать. — Мефодий заставил Даниила выпить хлебной водки.

Даниил выпил, и изрядно. Отдал баклагу Мефодию.

— Когда случилось наше горюшко, почтенный?

— Как раз в те дни, когда ты с ордой бился. Твои-то воины пришли через неделю, как предали земле твоего батюшку.

— А где упокоили его?

— Как воеводу, в Донском монастыре. И всё с почестями великими. Князья, бояре, воеводы приходили отдать долг. А на панихиде в Благовещенском соборе сам царь-батюшка побывал. И слово сказал: «Долгую жизнь прожил Фёдор Григорьевич, прежде чем достиг высоты почестей и стал боярином. И был он человеком больших способностей, настойчивым и прямодушным». Тебе гордиться батюшкой надо.

— Спасибо, почтенный Мефодий, — утирая набежавшие слёзы, ответил Даниил.

Не знал он одного: что цена царской любви к Фёдору Григорьевичу Адашеву ломаного гроша не стоила. «Можно сказать с уверенностью, что только своевременная смерть спасла его от печальной судьбы сыновей», — читаем мы в «Русском библиографическом словаре».

Мефодий же продолжал утешать Даниила:

— А отходя, твой батюшка принял монашество, как подобает большому воеводе. Дали ему имя Арсений. — И забыв, что надо принимать полк, Мефодий усадил Адашева в новую карету и отбыл с ним в Разрядный приказ.

Иван Пономарь и Степан Лыков слышали, как дьяк Мефодий поведал Даниилу о смерти отца, и, когда он уехал с Мефодием, долго стояли, печальные и удручённые горем своего побратима. Им было отчего впасть в уныние. Иван осиротел, когда ему и пяти лет не было. Отец погиб в сече с поляками под Смоленском, матушка в тот же год скончалась от скоротечной горячки. А у Степана отец был уведён в татарский полон, там и сгинул. Молча они прошли к берегу Москвы-реки, сели на траву и окунулись в раздумья. Однако их огневые натуры не могли долго пребывать в унынии. Степан встал.