— Всё так и исполню, воевода.

Когда стемнело, у северных ворот выстроились три сотни конных воинов и две пешие сотни. От ворот отодвинули противотаранные устройства, откатили пушки. Всё было готово к вылазке. Осталось лишь дождаться клича, чтобы уйти во вражеский стан и прорубить в нём брешь. Сотни возглавлял сам Иван Пономарь. Он напутствовал сотских:

— Как откроются ворота, мы идеи тихо и молча. Только приблизившись к становищу, по моей команде идём рысью и тараним ордынцев.

В эти же часы по западной стороне в направлении к северным воротам в лесной чаще продвигалась отважная ватажка охотников Степана. На северо-западе в эти летние ночи ещё алела вечерняя заря, и казалось, что она не погаснет до появления утренней зари. В лесу же было темно, хоть глаз выколи. Но охотникам ночной лес не помеха. Они чутьём улавливали проходы между деревьями и шли довольно быстро, хотя пленники и сдерживали их ход. Пленников вели со связанными руками на поводу два медвежатника Семён и Васюк, приторочив верёвки к своим поясам. Пленники часто падали, их приходилось поднимать. Отшагав вёрст десять в лесной чаще и поглядывая на небо в поисках Полярной звезды, Степан скоро понял, что они уже близки к концу пути. Вскоре лазутчики выбрались к реке Снежеть. Тут она протекала по лесной чаще. Идущие впереди Степан и Ипат нашли упавшую поперёк реки могучую сосну, видимо, подмытую весенним паводком. Перебравшись на другой берег, воины следовали лесом ещё с версту и неожиданно вышли на чистое поле. Вдали в отсветах ещё не угасшей зари они увидели крепость. Степан спросил Ипата:

— Сколько до неё ещё шагать?

— Версты две будет. Да пока опасицы тут нет.

— Как знать, может, ищут нукеров по всей округе.

— Тоже верно. Давай к берегу поближе. Тростник бы под руками был, так и в воде бы спрятались.

Шли берегом, по откосу. Идти было трудно: кустарники, густые травы путались под ногами.

— Уже с версту осталось, — предупредил Ипат.

Остановились. Ипат выбрался на берег и через минуту вернулся.

— Чую становище, — сказал он, — конский дух идёт. А тут холм рядом. Можно витени [33] на него поставить, зажечь. Из крепости увидят.

— Считаешь, что пора? — спросил Степан.

— Пора, воевода, пора. Пошли со мной Фадея. Смолянки у него, и мы вмиг это спроворим. И помни: как зажжём смолянки, так бегом, бегом вперёд. Нас не ждите, мы догоним.

— Фадей, — позвал Степан, — иди с Ипатом. Витени у тебя?

— Все в руках. — Фадей скрылся следом за Ипатом.

Лазутчики продолжали движение. Вскоре смолянки заполыхали. Степан приказал:

— Бегом, браты, бегом!

В крепости на северной башне в тот же миг заметили, как загорелись смолянки. Ворота распахнулись. Три сотни всадников шагом покинули крепость и сажен двести ехали медленно. Но вот впереди показалось становище ногайцев, и Иван Пономарь подал команду:

— Браты, за мной!

Лавина покатилась. Какое-то время в становище было тихо, но, когда нахлынули конники, в нём начался переполох. Никто не знал, сколько напало русских, и ногайцы, забыв об оружии, бежали подальше от скачущих воинов.

Вот и конец становищу. Берег Снежети свободен. Иван первым увидел бегущих навстречу лазутчиков. Им уже подготовили коней. Все поднялись в сёдла. Васюк и Семён вскинули на крупы пленников, сами — в седло, и все поскакали к крепости. Иван Пономарь развернул свои сотни назад, и они помчались, вновь расчищая путь, теперь уже прорубая его среди опомнившихся ногайцев. Но сопротивление было слабым. Может быть, какая-то сотня ордынцев встала на пути русских, и они пробились сквозь неё, не потеряв ни одного своего воина. Вот и крепость. Распахнуты ворота, и конники вкатились в них. Следом зашли пешие воины, которые так и остались без дела. Всё завершилось благополучно.

О выступлении русских дошла весть и до князя Губенчи. Ему рассказали, что через северные ворота кто-то возвращался в крепость, на холме горели два факела, потом была вылазка русских. Понял Губенчи, с какой целью была она, зачем горели факелы. Гяуры вернулись в крепость с добычей, с его сыном. Потому-то они и не соглашались показать его в течение минувшего дня. Теперь сын в крепости. Но не только это удручало князя Губенчи. В его груди жил страх. Ещё не увидев в лицо ни одного русского воина, он потерял больше ста своих воинов. А что будет, когда он пойдёт на приступ? Отказаться бы от погибельной сечи: сына потерял и орду потеряет, — но над Губенчи тяготела клятва, данная крымскому хану Девлет-Гирею, биться вместе с Крымской ордой во всех сражениях против русских — и с рассветом он поведёт свои тысячи на приступ. Он сам поднимется на стену и найдёт дерзкого воеводу, укравшего у него сына.

Наступил ранний рассвет. В стане ногайцев всё пришло в движение. Воины подтаскивали к крепости штурмовые лестницы.

Готовились к отражению приступа и ратники Даниила Адашева. И вставал извечный вопрос: кто кого одолеет?

В ночь возвращения в крепость лазутчиков Степана Лыкова мало кто в ней спал, и рано наступивший рассвет застал всех воинов на ногах. Кашевары уже приготовили кулеш, зная, что ежели предстоит сеча, то всем будет не до еды. Даже горожане покинули дома чуть свет. И у всех была забота, одна боль: как выстоять против десятитысячной орды?

Даниил Адашев в эту ночь тоже не сомкнул глаз. У него было больше забот, чем у других. Когда привели в крепость двух пленников, он попытался с ними поговорить. Но княжич и воин были настолько испуганы всем пережитым за минувшие сутки, что слова не могли вымолвить. Только и узнал от них Даниил, что нукер Арад — сын ногайского мурзы. Оба они были молоды, и у Даниила не возникало в душе никакого желания причинить им страдания. Но они были пленниками и могли стать разменной монетой в противостоянии двух ратей. Получить за них пять возов оружия и отступное: не штурмовать крепость — это уже немалая победа. Однако Даниил чувствовал, что князь Губенчи не из тех людей, кто пойдёт на такую сделку, даже ради собственного сына, и угрозы, которые передавал от его имени мурза Могата, не звучали вхолостую.