— Ты, Ванюша, голова. Это разумно. — Даниил похлопал Ивана по плечу, загорячился. — Ух, как мне охота узнать, что там у Степушки! Где он?

— Он бы сказал: ищи ветра в поле. Нам с тобой остаётся одно: ждать, надеяться и уповать на Бога.

— Будем уповать. А другого и не дано. — Даниил встал. — Идём, скажем посланцу Губенчи последнее слово.

Даниил и Иван посмотрели на пушкарей — у них всё было чинно — и покинули башню. Поднявшись на стену, Даниил окинул взглядом пространство за крепостью и заметил в роще скопление всадников. Подумал: «Отдадим или не отдадим княжича — мира не будет». Крикнул Могате:

— Посланец Губенчи, слушай!

Тот сидел на коне в прежней позе, застыв, словно каменный идол.

— Слушаю, — отозвался он.

— Возвращайся к своему князю и скажи, что завтра на закате солнца получит своего сына.

— Почему не сегодня? Покажите его мне.

Даниил рассердился, крикнул:

— Его кулаком ударили по голове, и он спит! Завтра вечером приходите. И везите выкуп: пять кибиток оружия.

— Ты жадный купец! — закричал Могата со злостью. Он знал, что Губенчи не выполнит эту просьбу.

— Товар слишком ценный, — ответил Даниил и добавил: — Конец переговорам! — Он ушёл со стены.

Иван остался на стене. Смотрел на посланца Губенчи, а тот продолжал стоять не шелохнувшись, словно ждал, когда откроются ворота и оттуда выйдет княжич.

Ногайский князь Губенчи был взбешён из-за того, что мурза Могата долго не возвращался.

— Чего хотят эти гяуры от меня? Я дам им столько золота, сколько весит мой сын! — кричал он, а потом грозился: — Но знайте, я вырву из вас это золото, даже если вы его проглотите!

Когда Могата вернулся, Губенчи налетел на него с кулаками.

— Ты продался гяурам! Почему так долго вёл переговоры?

Могата был гордый мурза, ответил спокойно:

— Великий князь, они не боятся нас. Они выдадут твоего сына только завтра вечером.

— А что они требуют?

— Мира и пять кибиток оружия.

— Они хотят оставить моих воинов с голыми руками! Проклятье!

Губенчи ходил по шатру и о чём-то думал. Мысли его были стремительны. Он перебрал всё из сказанного Могатой и предположил, что Чаудала нет в крепости, иначе зачем бы русским тянуть до завтрашнего вечера. Наконец он остановился перед Могатой и сказал:

— Возвращайся к гяурам и скажи: чтобы сегодня же выдали моего сына. И я исполню их волю: дам пять кибиток оружия и уйду от крепости.

— Я всё передам слово в слово, — ответил Могата.

— И добавь, что, если вечером не будет обмена, завтра утром я иду приступом. Я покажу им, как заниматься разбоем!

— Передам и эту твою волю.

— Иди же!

Могата с поклоном покинул шатёр. Проводив мурзу, Губенчи опустился на ковёр, скрестив калачом ноги, и вновь задумался. Он счёл, что его сын у русских, но в крепости ли он? Что если те, кто его похитил, не успели вернуться до рассвета в крепость и теперь отсиживаются где-нибудь? Может, спрятались в лесу. «Будь проклят этот русский лес», — выругался Губенчи. Для него, выросшего в степи, он всегда был страшен, губителен, в нём за каждым деревом обитают шайтаны. Однако князь преодолел страх перед лесом и позвал своих лучших нукеров. Когда два десятка их собрались близ шатра, Губенчи вышел к ним и сказал:

— Разделитесь пополам и идите в обе стороны вокруг становища. Ищите моего сына.

— Великий князь, — подал голос один из нукеров, — в степи мы осмотрели каждый куст до реки и Чаудала не нашли.

— В лес идите! В лес, к шайтанам! Там они спрятали моего сына! — закричал Губенчи.

— Мы покорны твоей воле, — ответил всё тот же высокий и крепкий нукер, похоже, старший из всех.

Нукеры осмотрели своё оружие, взяли два аркана и ушли: десять в одну сторону, десять — в другую.

Время перевалило за полдень. Лазутчики Степана уже обжили лесную полянку. Четверо спали, один охранял княжича, а двое сидели в дозоре на опушке леса близ плавней через речку. Всё было тихо и мирно в округе, лишь изредка в кустах посвистывали пичужки да где-то на высоких деревьях перекликались два ворона, может быть, собираясь на поиски добычи. Митяй, сидевший в дозоре с Колюхой, даже задремал, пока пялил глаза туда, где плавни. Если бы задремал ещё и Колюха, им было бы очень худо. Но нет, Колюха был настороже и увидел, как к плавням подошли десять ногайских воинов. Остановились, о чём-то поговорили, показывая на лес, и кучно пошли на переправу. Когда они оказались на середине реки, плавни, связанные берёзовыми вицами, не выдержали и стали оседать в воду. Воины побежали, но плавни оборвались, и ногайцы очутились в воде. Двое из воинов, упавшие в воду на середине реки, скрылись под водой, один раз показались и пропали. А восемь уже были на мелководье и выбрались на берег.

В это время Колюха ткнул Митяя под бок и, упав рядом, прошептал:

— Там ордынцы.

Митяй хотя и был сонный, но в панику не ударился, спросил:

— Сколько их?

— Было десять, двое утонули. Восемь на наш берег вышли.

— Гм... Много на двоих. Ты вот что: беги к воеводе, а я их тут за нос повожу.

Колюха убежал в чащу, а Митяй ужом пополз к тому месту, где сидел Колюха. Он увидел, что восемь ордынцев, сбившись в кучу, о чём-то лопочут, показывая на лес и под ноги. Вот они обнажили сабли, двинулись к чаще. Вдруг сбоку от них заревел «медведь» — это взялся пугать ногаев Митяй. Рёв был пронзительный, грозный, и ордынцы в страхе замерли. Митяй отбежал подальше и вновь заревел. На этот раз рычание было иным: дескать, я, медведь, тоже боюсь пришельцев. И ногайцы осмелели, всё так же плотной кучкой углубились в лес и шли на рёв «медведя», будто он заворожил их. Так оно и было. В рёве Митяя жило нечто завораживающее, какое-то обещание, и человек, даже самого робкого нрава, шёл на этот рёв, словно малый зверёк в пасть змеи. Митяй уже ревел успокаивающе: мол, не бойтесь, я ваш.