Но что, если придётся вновь возвращаться на поверхность?! Ведь раз руководство Флота не назвало дату прилёта подмоги, значит – те могут и вообще не прилететь, если втянуты в бой где-то там, где сейчас эскадра. Если же корабли их Флота окажутся полностью уничтожены, им предстоит встреча с десантом врага.

А тот шутить, как известно, не любит.

На «облизывание» любимых железок ушло три часа. Зато уж Михаил удостоверился, что всё отлично смазано, прочищено, заряжено и готово. Уж если чему десантник и учится в первую очередь – так это уходу и починке в полевых условиях своего оружия! Потому что именно от этого обычно и зависит – останется он жив, или…

Затем Михаил протиснулся к штанге: все тренажёры в чёртовом крохотном тренажёрном зале уже оказались заняты, и даже имелась очередь. Наиболее ретивые – Дитрих и Майе – уже сцепились, после чего Майе отправился к капралу Ходжкинсу, временно заменявшему дока – вставлять новые временные зубопротезы, накладывать повязку на сломанные рёбра и пить суспензию Павлова для их скорейшего срастания. А Дитрих получил три наряда на камбуз вне очереди – вот кок-то обрадуется…

Пропотел Михаил за час тренировки несильно. Но поскольку потел в неприспособленном помещении не он один, климатизатор моргал оранжевым, и обиженно бибикал. И вентиляторы жужжали, как бешенные. Пусть пот теперь ни у кого и не вонял, зато влажность в каюте поднялась до ста чёртовых процентов… Пришлось отстоять и очередь в душ – еле успел вымыться к обеду.

Обед проходил, не сказать, чтоб в обстановке уныния, но весьма тихо и без обычных шуточек-подколок: лейтенант сказал, что следующий нарушитель не отделается нарядами. А сразу – в карцер. К «Тарзану». А не поможет – так и вычтут из жалования! Сомневаться в том, что командир выполнит то, что обещал, оснований не имелось: лейтенанта знали все.

Михаил за скамьёй-столом сидел неудобно: напротив него расположились техники и инженеры. Лицо Михаила находилось всего в паре шагов от лица Хоппера. И, надо сказать, вид методично жующих челюстей последнего повышению настроения отнюдь не способствовал. Как и вид частичек пищи, иногда появлявшихся в углах рта техника, а иногда и вываливавшихся на импровизированную столешницу и прямо на пол.

Но Михаил сдержался от замечания: пусть его ест, как привык.

Однако было и ещё что-то, что показалось Михаилу непривычным. Не то, чтобы раздражающим, а странным.

Хмуро-равнодушный взгляд? Дотошно-методичное вышкребывание ложкой всех уголочков поддона? Шумная отрыжка? Нет.

Пока мысли о том, чем же он так недоволен, наблюдая как ест техник, неслись в голове, глаза сделали своё дело: Господи! Как же всё просто!

Хоппер – левша! Он держит ложку левой рукой.

Поэтому Михаилу и казалось, что что-то ненормальное в его поведении имеется!

А что, если…

Нужно проверить! Может, он нашёл ответ на тот самый, ключевой, вопрос: чем мозг или сознание, или тело не видящих кошмаров, отличается от тех, кто их видит!

А вот док и учёные ничем тут помочь не смогли: тесты и томографические обследования что мозга, что – тела, никаких нарушений выявить не могли: ведь левша – самый обычный человек. Только у него за речь, действия и инстинкты отвечают другие полушария. (Насколько это помнил Михаил!) Теперь нужно проверить…

Нет, нужно вначале доложить лейтенанту!

– Интересная мысль… Хотя – что она нам даёт? – лейтенант поднялся со стула, и принялся расхаживать по крохотной каютке, куда умудрился втиснуть и рабочий стол, и походную складную койку, – Поскольку все наши учёные мертвы, и исследовательско-диагностическая аппаратура, кроме банального бортового автодоктора нашего модуля, осталась там, на Станции, мы не можем определить, чем именно мышление левшей отличается от нормальных, ну, то есть, обычных, правшей…

А вы, капрал, не хуже моего знаете, что всё наше оружие рассчитано на, как раз, нормальных людей – правшей. Только их мы и принимаем на службу в Армию и Флот. Потому что переделывать управление, размещённое в боевых модулях, и даже элементарно: спусковые крючки оружия – заводам смысла нет. Да и реакция…

Насколько я помню, какие-то там занудные и подробные исследования тех же учёных в далёком прошлом доказали: правши – сильнее, прагматичнее, лучше ориентируются в боевой обстановке, выносливее, и всё такое прочее.

– Да, сэр. Не сомневаюсь, что руководство Флота имеет основания отбирать кандидатов именно по этим признакам. Но… Может, всё же проверим?

– Хорошо. В конце концов – что нам терять?!

Раздавшийся вой сирены однако не позволил закончить эту мысль.

Пол каюты задрожал, глухой удар и выключившиеся гравитаторы сказали обоим о том, что произошла авария. Или модуль с чем-то столкнулся! Вариант, что в них стреляли лейтенант, как и Михаил, взлетевший к потолку, отмёл сразу:

– Проклятье! Если бы не все чёртовы дороженные мины и торпеды, подумал бы, что сустары вернулись!

Подлетев к селектору аварийной связи, лейтенант щёлкнул тумблером.

– Рубка! Говорит лейтенант Эштергази. Что там у вас?

– Авария, сэр! На втором служебном уровне. Похоже, выбило вентиль смесителя в системе подачи кислорода. Техники Питерс и Хоппер уже отправились на ремонт. А пока все каюты будут перекрыты – для предотвращения дальнейшей утечки!

Михаил предпочёл отлететь в угол, и не мозолить глаза начальству, пока то думало и волновалось. Лейтенант, иногда подлетавший кверху из-за стола, сжимал кулаки, и сердито фыркал двадцать минут – пока гравитация снова не включилась, красные лампы не потухли, и двери не поддались их усилиям.