— Я больше не буду, — выдавил Андрис сквозь зубы.

— Об этом мы сами позаботимся. Позвоню в школу, и если окажется, что за тобой уже числятся грехи, ты завтра же поедешь в исправительную колонию. А теперь катись, чтоб я тебя не видел!

В комнату вошел капитан Домбровский. Я увидел в его глазах иронический вопрос и, не найдя ответа, спросил:

— А что с ними делать?

Капитан развел руками:

— По закону — ничего, ведь мальчишкам нет четырнадцати лет. Постращать, сообщить родителям, учителям, поставить на учет в детской комнате при милиции и ждать, пока подрастут. Либо исправятся, либо станут преступниками, отвечающими перед законом. Это не от нас зависит, мы стражи порядка, а не педагоги.

— У младшего нормальные семейные условия, — попробовал я все же докопаться до сути. — Он учится в советской школе, в жизни не видал ни «комикса», ни американского гангстерского фильма. И вряд ли пирожки с вареньем были столь сильным стимулом… Товарищ капитан, у вас многолетний опыт, как вы объясняете этот случай?

— Пережитки капитализма, неужели сами не заметили?

Мы переглянулись.

После этого разговора в милиции прошел всего лишь месяц, поэтому я не знаю, по какому руслу потекла дальнейшая жизнь Саши и Андриса. Хочется верить, что они, однажды оступившись, получили достаточный урок. Но если это не так, если родители и учителя не в состоянии наставить сбившихся с дороги ребят на истинный путь, что тогда? Есть ли у нас возможности вырастить, несмотря ни на что, такого заблудшего желторотого пацана честным человеком? Узнав адрес рижской специальной школы, я отправился на улицу Кулдигас.

Показав на ворота в глубине тихой улочки Грегора, старушка, которая стояла за забором своего домика, с любопытством осведомилась:

— Ваш тоже там?.. Нет? Жалко… — И вдруг спохватилась: — Что же это я, дурья голова, болтаю?.. Но, честно говоря, мы не можем нарадоваться на них. А вначале, когда только прослышали, что вместо интерната у нас в Засулауксе собираются устроить этакое бандитское логово, мы натерпелись страху. Я сама подписала два письма в исполком. В первые дни боялась после захода солнца нос на улицу высунуть, сидела за тремя замками и дрожала как осиновый лист… Теперь даже калитку не запираю. Раньше, когда тут эти честные ребята жили, осенью мы о фруктах в садике и мечтать не могли, все обирали подчистую — яблоки, сливы, вишню. Теперь в школе такой порядок: ребят выпускают за ворота только в парадной форме. А в выходном костюме с гербом на рукаве на чужое дерево разве полезешь? Иногда, правда, духовой оркестр действует на нервы, особенно когда целый час подряд заладят один и тот же куплет, но зато как лихо они играли на первомайской демонстрации, сама по телевизору видела.

Словом, у меня возникло впечатление, что на радость окрестным тетушкам и энтузиастам садоводства в школе царит настоящий тюремный режим. Но после первых же шагов по утопающей в зелени территории мрачные предчувствия испарились. И не только потому, что глаз порадовал современный вид школьного здания, обширный двор со спортивными секторами и учебным плодовым садом. Нет, светлое настроение создавал веселый многоголосый гомон, какой обычно бывает в школе на переменах. И мальчишки, которые на залитой солнцем площадке ничем не отличались от учеников обычной школы. Такие же безобидные проказы, дружеские тумаки, страстные дискуссии о последних спортивных новостях, такие же мечтательные, обращенные в будущее взгляды.

— Где я мог бы найти товарища Эглитиса?

— Директор на крыше. — Уловив мое недоумение, учительница пояснила: — Устанавливает телескоп, чтобы наблюдать за солнечным затмением.

Опытный педагог, отставной офицер милиции и бывший начальник исправительной колонии для несовершеннолетних, ныне директор рижской специальной школы, Эглитис, конечно, понимал, что по сравнению с расстоянием до солнца восемь метров, отделяющие крышу от земли, сущий пустяк! И тем не менее:

— Какому мальчишке не нравится забираться на крышу? Мы еще позавчера предупредили, что пустим сюда только учеников восьмого класса, и притом только тех, у кого за эти два дня не будет ни двоек, ни замечаний. Остальные пусть коптят бутылочное стекло и наблюдают снизу.

Я понимающе кивнул:

— Один из ваших приемов перевоспитания?

— Если я что-нибудь ненавижу, так это слово «перевоспитывать».

Директор прислонился спиной к трубе, и невесть почему мне вдруг показалось, что здесь, на крыше, когда кругом шелестят липы, разговаривается куда откровенней, чем в строго официальной обстановке кабинета.

— Вы не обижайтесь, но, по-моему, выдумали его оторванные от жизни теоретики да литераторы, которые поступают со своими героями как им вздумается. У меня оно всегда вызывает представление о бедном портном, которого заставляют однобортный пиджак перекраивать на двубортный. Ничего толкового из этого не получится. Мы вовсе не стараемся что-то исправлять, мы просто воспитываем этих ребят. Человек либо воспитан, либо не воспитан. Понятия «плохое, неверное воспитание» я в наших, советских условиях не признаю.

— И каковы ваши принципы воспитания?

— В одной фразе трудно сформулировать. Но, в общем, принцип этой самой крыши: любое благо нужно заработать собственными руками, самому заслужить, отвоевывать — старанием, хорошим поведением. По существу, это повседневная жизнь, приноровленная к школьному распорядку. И лучший нам помощник — коллектив воспитанников… Ах да, вы, наверное, незнакомы со структурой школы, которая выработалась за восемнадцать месяцев нашего существования. Чтобы стать воспитанником, недостаточно направления от исполнительного комитета. Обладатель такой бумажки у нас простой школьник. Чтобы стать членом коллектива воспитанников, необходим семидесятидневный стаж. А засчитываются в стаж только полноценные дни, прожитые без двоек и нарушений дисциплины. Серьезный проступок может перечеркнуть ранее накопленные дни, и наоборот, бывают заслуги, которые дают право сразу на два дня, — Эглитис улыбается, — совсем как в свое время на фронте. Полноправным воспитанникам позволено носить парадную форму школы, которую мы заказали понарядней, только они могут участвовать в собраниях и обсуждать планы коллектива, стать стражами внутреннего распорядка и так далее.

— Именно это я и хотел узнать. Что с таким парнем происходит дальше?

— Он может стать старшим воспитанником. Совет старших решает все важнейшие вопросы нашей жизни.

— А дальше? Если он по-прежнему продолжает хорошо себя вести?

— Тогда можем ему разрешить жить дома и перейти в обычную школу.

— Такие случаи были?

Директор помрачнел:

— У нас был серьезный разговор с шестью ребятами. Заслужили они это право даже с лихвой. И тем не менее пока мы оставили их тут. Несчастье в том, что этим парням просто некуда податься. Один — отец с матерью у него лишены родительских прав — сам отказался, хочет у нас кончить восьмой класс, остальных тоже не очень тянет домой, где отец пьяница, где мать — женщина легкого поведения. В школе они сыты, одеты, спят на мягкой постели. В первых письмах почти все пишут об этом с восторгом. Со временем это становится привычкой, и иного скитальца, глядишь, уже не манит к свободной бродячей жизни. Эти шестеро имеют разрешение ходить в город, думаю, что в глубине души они рады, что им не нужно покидать школу.