Особенно трагически прозвучало на суде выступление подавленного горем отца. Да, он понимает, что виноват в падении своей дочери, он уже давно пришел к такому выводу, поэтому добровольно лечился и теперь больше года не пьет, вот справка с места работы. Но у него не хватило сил заставить дочь исправиться, бороться с влиянием бабушки. Как только детская комната милиции направляла Ингриду куда-нибудь работать, на работе появлялись отец или бабушка, убеждались, что «нагрузка не соответствует возможностям девушки» или «специальность не нравится», и снова устраивали ее в школу, где, баловень семьи, теперь уже полностью уверившись в том, что может позволить себе все, вела себя как заблагорассудится. Не яркая индивидуальность, а именно это сознание безнаказанности сделало Ингриду вожаком компании, Королевой Клуба. Она никого не боялась, кутила ночи напролет, швырялась бабушкиными и чужими деньгами и, подавая пример разнузданности, вынуждала «поклонников» — шестнадцати-семнадцатилетних парней — тянуться за собой.

Суд вынес родителям общественное порицание и приговорил их к наказанию в административном порядке. Много горьких упреков пришлось выслушать и молодым людям, которые своим пассивным поведением способствовали драке в Доме культуры. Непонятно, почему мало говорили о руководстве Дома культуры, комсомольской организации — словно преступление совершалось в безвоздушном пространстве, а не у всех на виду.

О танцевальных вечерах, которые устраивают клубы, говорится и пишется бесконечно много. Вечера эти необходимы хотя бы потому, что молодым людям хочется танцевать и веселиться. И тем не менее создается впечатление, что руководителей некоторых клубов это естественное обстоятельство интересует меньше всего. Они озабочены выполнением плана по доходам и массовостью посещений. Возникает странная картина: в кружках Домов культуры — один коллектив молодежи, а на танцевальных вечерах тех же Домов — совсем другой, так называемая случайная публика, которая покупает у входа билет, а для поднятия духа приносит в кармане поллитровку. Деньги за вход, очевидно, необходимое зло — нужно платить оркестру, покрыть расходы на амортизацию зала. Но мне думается, было бы разумней продавать билеты только тем, у кого есть пригласительный билет, а приглашения распространять через актив клуба, скажем, поручить это участникам самодеятельности, которые таким образом возьмут на себя ответственность за поведение друзей и знакомых. Членство в клубе должно быть честью, которая налагает и свои обязанности.

На танцевальном вечере, где Марина и Ингрида так печально отличились, был ответственный руководитель, обязанный смотреть за порядком, заботиться о всеобщем веселье. Им оказался перегруженный сверх меры работник двух домов отдыха на взморье. По субботам он подрабатывал: объявлял через каждые полчаса «дамский вальс». Естественно, что у него не было ни времени, ни желания заниматься проблемами воспитания.

Я говорил с одним из «подданных» королевства Ингриды. Это развитый юноша, комсомолец, работает и учится в вечерней школе. Он страдает от того, что сам называет «недостатком романтики».

— Когда мы что-нибудь натворим, — откровенно признался он, — хотя бы поволнуешься о последствиях. А вообще — неинтересно. Всю историю человечества понятие борьбы было связано с врагом. Герои боролись против чего-то. Но от нас, комсомольцев, вдруг требуют, чтобы мы боролись за что-то — за рост производительности труда, за увеличение удоев или за освоение новых методов. В лучшем случае нам предлагают померяться силами с врагом в нас самих, с так называемыми пережитками капитализма. Я этим не могу увлечься. Лучше уж я буду бороться с самим капитализмом, нежели с какими-то пережитками. Два раза я добровольно просился поехать во Вьетнам воевать против американских империалистов, чтобы защитить свободу, а в конце концов и свое собственное будущее… А мне посоветовали поехать в деревню и бороться за осушение болот.

Нельзя, конечно, во всем с ним согласиться, но нельзя не прислушаться к полным горечи словам. С особенным вниманием следовало бы проанализировать их руководству комсомола, которое само ищет новые формы деятельности, заменяя закостенелые схемы почерпнутыми из жизни опытом, находками, а заезженные лозунги — призывами, идущими от сердца и способными воздействовать на миллионы молодых сердец.

Я стоял у витрины кинотеатра «Айна», разглядывал кадры из немецкого фильма и размышлял, стоит ли брать билет. Насколько можно было судить по снимкам, фильм рассказывал о борьбе с преступностью несовершеннолетних. В конце концов я решил, что не стоит: чересчур уж прилизанными и картинными показались мне лица юношей на фотографиях, слишком уютным фон, на котором развертывалось действие: ухоженный сад с гипсовыми гномами, идиллический речной залив, празднично одетые прохожие. Не хотелось тратить время, глядя на события, залитые розовым лаком сантиментов. Насколько я успел узнать, такие происшествия на деле всегда приводят в движение массу страстей и своей трезвой жестокой простотой повергают в беду семьи и целые коллективы.

Я собрался было уходить, когда почувствовал над ухом горячее прерывистое дыхание и услышал хриплый от волнения голос:

— Подари двугривенный!

Как бы подчеркивая скрытую в этих словах угрозу, бесстыдный попрошайка всем своим весом навалился на мою спину. Из темных зеркальных стекол витрины, заслоняя фотогеничные улыбки немецких киноартистов, на меня смотрела неприглядная действительность — грязное лицо, обросшее щетиной недельной давности, мешки под бегающими глазками и глубокие складки, пролегшие от вздернутого мальчишеского носа к уголкам стиснутых в полоску губ.

Я не успел ответить, как стройный невысокий мужчина, стоявший тут же вместе со своим сыном, опустил руку в карман пальто и, вынув оттуда мелочь, протянул парню.

— Сколько тебе понадобилось? Двадцать? — Голос звучал спокойно, даже любезно.

Реакция попрошайки — ни в чем другом его нельзя было пока обвинить — была совершенно неожиданной. Он вдруг сник, словно получил сильную пощечину, и стал запинаться, как нашаливший первоклассник.

— Я обознался… Меня тут больше нет… Никогда больше этого не сделаю… Поверьте мне, товарищ Путан!

И исчез, словно подхваченный невидимой метлой.

Так я познакомился с капитаном милиции Джемсом Путаном, о котором мне успели наговорить много хорошего и его подчиненные, и начальники, и бывшие несовершеннолетние правонарушители.

— Возможно, вам покажется, что работнику милиции не следовало так поступать, — как бы извиняясь, сказал Путан, но озорная улыбка, вспыхнувшая за стеклами очков, говорила, что сам он рад произведенному эффекту. — Я, однако, убежден, что парень получил жестокий урок, — долгое время не будет приставать к людям, может быть, и вовсе бросит эти фокусы… Эх, если мы всегда вовремя могли бы вмешаться! По крайней мере, половина зарегистрированных преступлений не состоялась бы! — вздохнул Джемс Путан. — Нехватка хороших педагогов и психологов — вот что усложняет проблему.