— Да брось, мы же сбежали, — хмыкнул Эд.

— Благодаря Дамблдору.

— Ну, мы выиграли время. Зато если бы я тебя не поймал, одним вывихом ты бы не отделалась.

Мы помолчали. Только сейчас, сидя в Больничном крыле Хогвартса, прижимая к разбитой губе компресс со льдом, чудом выбравшись из логова Тёмного Лорда и Пожирателей Смерти, я осознала, что произошло. Эд вернулся. Вернулся из этой чёртовой Ловушки, живым и относительно невредимым. За минувшие четыре часа я успела измотать все нервы себе, Лине и Мародёрам, которые устали меня успокаивать. Я не находила себе места от беспомощного бездействия, мне трудно было осознавать, что он где-то там рискует жизнью, а я сижу сложа руки и никак не могу ему помочь.

Я посмотрела на Эда. Он сидел на соседней кровати, по-детски дуя на ладони. На скуле желтел роскошный синяк, на нижней губе красовалась ссадина, через левую щёку дугой проходил тонкий багровый шрам. Но он был жив. Жив, ещё и вернулся.

— Я рада, что ты сумел выбраться, — выпалила я.

Эд прервал своё высокоинтеллектуальное занятие и поднял на меня глаза. Губы дрогнули, пытаясь расползтись в улыбке, но получилась лишь гримаса сожаления.

— Я не смог вытащить Джастина, — тихо сказал он.

Я опустила глаза. Весть о его гибели я приняла слишком равнодушно. Сперва не было времени расстраиваться — мы пытались отбиться от Лорда и Ищейки. А потом уже было как-то поздно. Это грызло меня, я корила себя за равнодушие, но ничего не могла поделать. А что тут сделаешь? Биться головой об стену не было смысла, это не вернуло бы Джастина.

— Он погиб, как герой, — опустив глаза, сказала я. — Он закрыл Ловушку, пожертвовал собой…

— Я отправился туда, чтобы вытащить его.

— Ты не мог ничего сделать.

— Именно. Я стоял и смотрел, как он разбивает Кристалл. Он остался в руках Исиды, он предал её. Я боюсь представить, что она с ним сделала прежде, чем убить.

— Всё могло быть гораздо хуже.

— Как?

— Ты мог погибнуть, — прошептала я, смахивая слёзы. — За минувшие четыре часа я была на грани истерики, я успела несколько раз похоронить вас обоих. Я каждый раз с замиранием сердца следила за нитями, опасаясь, что они исчезнут. — Эд посмотрел на меня. — Я не знаю, что бы я делала, если бы ты погиб, я не знаю, что…

Я запнулась, опустив голову. Что тут ещё скажешь? Эд поднялся со своей кровати и присел рядом со мной. Я положила голову ему на плечо, едва не помирая от облегчения. Вот он. Тёплый, материальный, настоящий, сидит рядом со мной, я слышу его дыхание, голос, чувствую его тепло. Я не простила бы себе, если бы не смогла его удержать. Я не простила бы себе, если бы он там погиб.

— Я же обещал, что не оставлю тебя, — тихо сказал он, касаясь губами моих волос. — К тому же… не всё же тебе своей шкурой рисковать, верно? Поверь, ты столько раз была на грани жизни и смерти, а я беспомощно за этим наблюдал…

— Постараюсь больше не совершать такой оплошности, — улыбнулась я, смахивая слёзы. — Я люблю тебя, голова ты садовая.

— Я тоже тебя люблю, — усмехнулся Эд, целуя меня в макушку. — Знаешь, в какой-то момент Исида заставила меня думать, что мы проиграли. Я был старым, больным, беспомощным и женатым на Марлин.

— Ужас какой, — хмыкнула я.

— Но тебя я потерял. В том видении мы не смогли найти спасение от твоего контракта. Ты вышла замуж за Ищейку, а я навсегда тебя потерял…

— Полагаешь, таким будет наше будущее? — с замершим сердцем спросила я.

— Нет. Даже если Исида и показала мне возможное развитие моей судьбы, я костьми лягу, чтобы изменить её. Мы должны найти способ разорвать твой контракт.

— Должны, — нахмурилась я. Какая-то мысль не давала мне покоя. — Но мы не смогли ничего найти даже в семейной библиотеке.

— Спросим Дамблдора?

— Нет, не за чем его впутывать.

Я пыталась вспомнить о чём-то. Что-то, давно забытое. Кто-то. Кто-то, кто давал мне советы. Кто-то, кто знает об этом больше меня. Старая знакомая. Старая знакомая в старой хижине. С неизменной ироничной улыбкой и чашкой чая.

Наваждение.

***

Ищейка в исступлении лупил железным прутом посиневший кусок мяса, полчаса назад бывший мистером Дереллом. Багровые полосы рассекали плоть пленника, уже оставившего попытки стонать. Белая рубашка Ищейки пестрела алыми каплями крови. Стиснув зубы, он остервенело снова и снова заносил прут над мужчиной, вымещая гнев, разливавшийся ядом в груди. Из хриплого патефона лился бодрый джаз. Под конец очередной песни, Ищейка отступил от скулящего куска мяса, отшвырнул в сторону прут и рухнул в кресло, потянувшись к стакану с виски.