Шрифт:
Проклятье, он не собирался сдаваться!
И тем не менее, в его безвольной левой руке, которую он использовал вместо щита, уже хрустнуло несколько костей. Было сложно наступать на правую ногу. Изорванная рубашка прилипла к окровавленной груди. Он уже почти ничего не видел одним глазом. И все это лишь ударные волны от ударов, а не их прямые попадания.
Для зрителя серия ударов Профессора была стремительной и выглядело это так, будто он подметал арену безвольной куклой в лице юноши.
Для Томаса же прошла целая жизнь. Жизнь под градом смертельных, ленивых выпадов. Его гоняли как назойливую букашку, а когда надоело...
Корнев с удивлением посмотрел вниз. Из его живота медленно вынимали ладонь.
Мозг с опозданием оповестил: “У него есть и вторая рука”. Все это время, Раевский сражался лишь одной. До тех пор, пока не решил загнать мышонка в ловушку.
Из раны, диаметром с шар для бильярда, хлынула кровь. Лицо Томаса побледнело, но не настолько сильно, чтобы не заметить на нем бесстрашной улыбки. Похожей на ту, которой сверкал двенадцатилетний мальчишка в его видении.
Похожей на ту, которой он встречал любые проблемы десять лет назад.
– По...пался, - прохрипел Корнев и вонзил меч в бок Профессора.
Тот опять не вздрогнул - что такая рана для SSS ранга. Пустяк и не более. Даже без вмешательства лекарей затянется через пару часов. Корнев с рыком вонзил клинок по самую рукоять. Они, орошая песок кровью, стояли так близко, что едва не касались друг друга лицами.
Удивительно, раньше Раевский казался ему очень высок. А теперь ему пришлось наклониться, чтобы произнести на ухо:
– Надеюсь... больше... не встретимся.
В ушах прозвенел добрый, девичий смех.
– “Надеюсь, ты права, Глоумбуд” - и Томас с силой дернул рукоять в сторону.
Зазвенел метал и не выдержал. Слишком много ударов пришлось по клинку, слишком много силы через него провели. В момент, когда сломалось Холодное Пламя - его верный и, наверное, единственный товарищ, Корнев услышал облегченный вздох. Как если бы кричащий от боли человек вдруг спокойно выдохнул и заснул.
Томас из последних сил ногой оттолкнул Раевского в сторону, а сам упал на песок. Он, не в силах пошевелиться, смотрел как его учитель недоумевающе смотрит на бок. А следом открывает рот в беззвучном крике.
Его ладони, окутанные черным дымом, хватаются за рану, но сквозь них пробивается яркий, оранжевый свет. Такой мощный, что царапает непроницаемый купол и превращает песок в стекло.
Профессор упал на колени. Он сжимал рану, но света становилось все больше и больше.
Корнев зажмурился, затем услышал что-то мало похожее на человеческий вопль. Затем даже сквозь зажмуренные веки пробилась вспышка света и все затихло.
Томас открыл глаза.
На песке лежал Раевский. Лицо вниз, он не двигался, но... печать не исчезла. Значит тварь еще была жива.
Томас со стонам достал из-за голенища сапога нож. Засунув его в зубы, он, не обращая внимания на кровь и боль, пополз вперед. Каждое движение отзывалось такой болью, будто кто-то лил кипяток прямо ему на нервы.
И все же, он добрался до цели.
Пораженный бок Профессора теперь выглядел как хорошо прожаренный гриль, но Томас еще слышал пусть и неровное, но дыхание.
Он перевернул Раевского на спину и занес кинжал.
Но не было ни последнего стона, ни жалостного всхлип.
Корнев смотрел в глаза учителя и в который раз за день, его сердце остановилось. Там, в глубине безжизненной пустоты, он увидел то, чего не должен был. Говорят, что если долго вглядываться в глаза магу, то можно заглянуть тому в душу. И внутри души учителя, Томас увидел светящуюся печать.
Он уже видел её. Очень давно.
Раевский случайно оставил одну из своих рабочих тетрадей на кухонном столе. И там была эта печать.
Рабский знак - так она называлась. А снизу было написано контр заклинание. Томас тогда выучил его, но не рассказал учителю. Чего греха таить - самый расцвет пубертатного периода, так что захотел опробовать на Ире. Вот только кишка оказалась на это тогда тонка.
Сам не зная зачем, он дрожащей рукой начертил на лбу профессора кровавый знак и произнес слово ключ.
Глаза Раевского медленно наливались жизнью, а изо рта вырвался полуживой хрип:
– Мол...од...ец, - сказал он.
– Гор...усь.
– Что? Что происходит?
Его схватили за плечо.
– Бе...ги, То...ас.
– Профессор?
Хватка Раевского ослабла, рука упала на песок, а огонек ненадолго вспыхнувший в глазах погас. Но... печать, на которой они лежали, так и не исчезла. Как и не пропал купол.