Прорывались мы молча и ожесточенно. Не ожидавшие такой прыти «журналисты» дрогнули и, вытирая кровь, обильно и дружно выступившую широким флангом после знакомства с нашим маникюром, опасливо отступили. Обнадеженные успехом, мы совершенно забыли про сидевшего за столом хозяина кабинета, ведь мы были уже практически у дверей, вот она, свобода!

Тогда-то моя шея и пострадала. Помню оглушающую боль, от которой, собственно, я и вышла из себя.

– Ч-ч-черт, больно-то как, – не выдержав, простонала я после особенно здоровенной иглы, садистски вонзившейся мне в шею.

– Расскажи мне об этом! – раздалось рядом страдальческое кряхтение.

Таньский, кто же еще. Глаза открыть, что ли? Осмотреться. Если честно, момент прозрения я трусливо оттягивала. Или откладывала? Нет, оба слова не нравятся. В первом случае почему-то видятся старые семейники, резинку которых и оттягивают, проверяя – все ли на месте. А во втором случае – яйца, господа, яйца. Которые откладывают.

Мои лингвистические размышления были прерваны сипом Таньского:

– Слушай, меня почему-то дико трясет. Неужели я стала неуправляемой истеричкой?

– Нет, дорогуша, – да, при звуках моего голоса Дональд Дак удавился бы от зависти, – ты по-прежнему остаешься управляемой торпедой, поскольку меня тоже трясет. А внезапное одновременное превращение отважных львиц в дрожащих козочек, согласись, из области убогих фантазий комплексующего кинорежиссера. Значит, вывод однозначен – нас куда-то везут.

– Причем на телеге, которую волокут буйволы по каменистой степи, – ворчливо согласилась со мной подруга.

– А ты что, уже осмотрелась, да? – с надеждой поинтересовалась я, все еще трусливо жмурясь. Пусть мне лучше расскажут про то, что меня ждет, подготовят, так сказать. Иначе моя нежная и неустойчивая психика может не выдержать, и я превращусь в какую-нибудь Кристину Агилеру. Бр-р-р, вот ужас-то! Хотя нет, у нас персонажи среди коллег Лешки по цеху еще покруче есть, Агилера по сравнению с ними – кладезь мудрости, Цицерон крашеный. Нет, Цицерон из нее плохой. Ненастоящий потому что, силиконовый.

– Ты чего молчишь-то? – Возмущенный голос Таньского опять выдернул меня из спасительных размышлизмов. Вот вредина, я так стараюсь отвлечься, а она меня все время тормошит!

– Я не молчу, я медитирую.

– Фу!

– Дурында озабоченная.

– Ну конечно, медитирует она! Трусишь ты, банально трусишь. Боишься посмотреть правде в глаза! – заклеймила меня проницательная зануда.

– Ну и боюсь, – покладисто согласилась я. – А кому охота смотреть в тупые самодовольные глазки, в которых в данный момент не отражается ничего хорошего?

– Ах, вот ты как о правде-матушке! – патетически начала Таньский, но потом, не выдержав заданного тона, хрюкнула. – Хотя в одном ты права. Поскольку в глазах визави отражаешься обычно ты сам, то в тот самый данный момент там действительно ничего хорошего нет. Только ты.

– Не расслабляйся, ты тоже. Ну все, – решилась наконец на героический поступок я. – Пора не пора, открываю глаза!

Ну и чего напрягалась так? Смотреть, собственно, все равно не на что. Разве что тупо таращиться на слишком низко расположенный потолок какого-то фургончика. До чего же тесное средство передвижения выделили для дам, жлобы! Тут даже и не сядешь толком, если только согнувшись в три погибели. А мне и одной погибели не надо, меня Лешка ждет.

Рядом шумно завозилась Таньский. Вообще-то в нашем тарантасе окон не было, но сквозь щели свет пробивался. Правда, свет тускловатый какой-то, хотя следовало бы ожидать солнечных кинжалов с пляшущими внутри их лезгинку пылинками. Похоже, уже вечер.

А вот Таньский сейчас совсем не похожа. На себя утреннюю. От старательно конструируемого нами сообща смертельного оружия остались одни обломки. Я диссонировала меньше, поскольку одета была проще. Но в целом выглядели мы сейчас вполне бомжевато. Хорошо хоть, с запахом пока все было в порядке.

Сесть поудобнее у нас так и не получилось, пришлось лечь. Поудобнее. Потом опять сесть. Потом полулечь. А вы бы не ерзали на абсолютно голом металлическом полу?

Сколько продолжался этот вибромассаж – не знаю. По-моему, так целую вечность. Или около того. Но наша коробчонка наконец остановилась.

Помните, в сказке про царевну-лягушку? «Раздался стук да гром, гости всполошились:

– Кто это?

– А это моя лягушонка в своей коробчонке приехала, – отвечал им Иван-царевич».

В данном случае приехали две лягушонки, которых еще и асфальтовый каток парочку раз проутюжил. Во всяком случае, именно так я себя и ощущала, когда тряска прекратилась и задние дверцы нашего фургончика распахнулись.

Но открыл их отнюдь не Иван-царевич. На нас с совершенно похабной ухмылкой таращился Мерзяк-сволочевич. Можно и Гнусняк-скотинич. Но в любом случае – падаль отменная, без вариантов.

Помочь нам выбраться из этой коробки, к которой какой-то тип с больной фантазией приделал колеса и заставил ездить, естественно, никто не собирался. Может, оно и к лучшему, учитывая первое впечатление, но попробуйте гордо и независимо выбраться из катафалка. Представили? Вот именно.