Очнулась я только, когда нас вели в наручниках, в обезьянник. Благо участок был недалеко, и до него можно было дойти пешком, а не ехать на машине. Угораздило же вляпаться так. Больше никому, никогда помогать не буду. Хватит с меня.

***

Я вышла из «транса» от голоса Лилит:

– Кать, потери есть? У меня три ногтя и платье, – я открыла глаза и начала себя осматривать. Дырки на джинсах стали сильнее, рукава были порваны, а внизу футболка вообще была разорвана.

– Одежда только.

– А руки? – я посмотрела на кисти и увидела на них кровь, кажется, кто-то схватил меня именно в тех местах, где были кровоподтёки, и старые раны открылись. Класс, лучше не бывает.

– Я вас ненавижу! – вновь крикнула на всё отделение я, и мне ответили хором, и не только три дебила.

– Знаем!

– Старые раны, ничего страшного, – уже ответила я Лилит.

– Уверена?

Я лишь кивнула, а, что еще оставалось? На самом деле руки ужасно болели, а в некоторых местах до сих пор шла кровь.

– Серебрякова, встать! – я подчинилась, даже подошла к решетке и увидела мужчину лет сорока, с бородой и строгим взглядом. Класс, ещё и его смена, жизнь прекрасна.

– Здрасте, дядь Петь.

– Здрасте, дядь Петь?! И это всё, что ты можешь сказать?! Катя, я ожидал когда-нибудь увидеть за решеткой Антона, но никак не тебя. Что ты творишь?!

Хороший вопрос. Мне вот самой интересно, что же я творю? В принципе-то ничего, просто решила помочь однокласснику.

– Сижу за решеткой. Не видно, что ли?

– Видел бы тебя сейчас отец. Не думаю, что ему это понравилось бы…

Что?! Сколько можно? Второй день подряд. Нет, я, конечно, редко использую эмоции, но это перебор даже для меня. У человека есть определенный период, когда он терпит, молчит, ничего не делает, а есть, когда все надоедает, когда чаша терпения переворачивается, когда нервы сдают, и хочется высказаться.

– Да сколько можно?! Отцу бы не понравилось, матери бы не понравилось. Надоело! Значит, когда я волосы крашу во все цвета радуги, никто мне слова не говорит, и это всем нравится и всех всё устраивает, а, когда в обезьянник загремела, нет. Нет, я понимаю, что это сравнение не очень, но, чёрт, это так. Надо было оставаться связанной в подвале.

– Ты это о чём? – дядю я уже не слышала. Меня понесло и далеко не в то русло.

– И вообще, всем было лучше, если бы про меня вообще не узнавали. Все были бы счастливы и рады. Родители бы были до сих пор живы. Чего ты замолчал-то?! Выскажись, какая я плохая. Антон вон высказал всеобщее мнение. Твоя очередь. Чего молчать-то? И так одиннадцать лет молчали все!

Я замолчала из-за того, что воздух в легких закончился. Во время тирады я непроизвольно начала ходить туда-сюда и сжимать руки в кулаки. В итоге я опять сидела рядом с Лилит и разглядывала свои руки, который уже были практически все в крови.

– У тебя кровь, – осторожно произнесла Лилит.

– Спасибо, за наблюдательность, – как-то слишком резко и грубо произнесла я. Она-то ни в чем не виновата.

– Эй, а я-то тут причем?

– Прости, я не хотела, нервы, – сбивчиво, но уже нормальным голосом произнесла я.

– Кать, иди за мной, – опять этот властный голос, который хочет, чтобы ему подчинялись.

– Не хочу. Мне и тут хорошо, – если сейчас пойти за ним, то будут допросы, а я этого хочу меньше всего. Нельзя же язык держать за зубами. Чёрт. Дура.

– Не будь ребёнком, Екатерина!

– Когда я им была? – прошептала я, но в полной тишине и маленькой камере все было прекрасно слышно.

– Кать, пойдём, – уже более мягким голосом произнёс он.

Не отстанет. Плевать. Просто буду молчать и всё. Пусть хоть свои навыки применяет. Я встала и пошла за ним. Какая теперь разница? Мы зашли в его кабинет. Я села на стул, не обращая никакого внимания на интерьер, мне просто хотелось домой, хотелось запереться в комнате. Последнюю неделю у меня только это чувство и осталось.

– Ну, и, что наговорил Антон, выражая всеобщее мнение?