Боль не оставила его, но сделалась более глухой, отстраненной, точно между ними возникло какое-то препятствие, слишком прочное для ее отравленных острых зубов. Она не собиралась так просто оставлять своего старого знакомого, но и былой силы уже не имела. Она приходила к нему мучительными мигренями по утрам, сдавливая голову стальными обручами, но он научился с этим справляться, а может это тоже стало одной из его привычек. Изувеченная рука тоже напоминала о себе при каждом неудачном движении, но раздробленные кости уже не так досаждали, как прежде.

Маан, никогда не считавший себя суеверным, старался об этом даже не думать. Само слово «улучшение» казалось ему опасным, запретным. Об улучшении нельзя было думать, и он изгонял эту трепетную мысль всякий раз, когда она возникала. Не улучшение, просто ремиссия, временный подъем. Точно боль была живым существом, коварно затаившимся в своей норе чтобы напасть на него в момент облегчения, и разрушить все возводимые разумом иллюзии.

Но даже несмотря на это, он не мог не признать, что чувствует себя лучше, и этого не могла не заметить Кло, которой он также не торопился давать надежду.

Может, прогноз врача из госпиталя при всей своей безжалостности скрывал ошибку. Сомнительно, что люди, много лет работающие на Мунна, способны ошибаться, но вдруг этот тот единственный случай, который происходит раз в сто лет? Может, резервы его потрепанного временем тела были оценены не так уж корректно? Что, если у него еще остались силы чтобы сопротивляться полученным ранам, пусть и не так успешно, как двадцать лет назад?

Бесс уже поела и ушла в школу, они с Кло были на кухне вдвоем. Он мог ответить на вопрос Кло откровенно. Но эту откровенность он пока не мог разрешить даже самому себе.

— Пока ничего особенного, — сказал он, не отрываясь от завтрака, — Боли все еще частые.

Кло смотрела на него, не притронувшись к еде, и взгляд у нее был внимательный и заботливый.

— Тебе надо настроиться на выздоровление, — сказала она серьезно, — Если ставишь перед собой цель выздороветь, организм начинает излечивать себя сам. Так рассказывали в одной передаче по теле. Там было про одного мужчину, который потерял руку в аварии и…

Ему сложно было сосредоточиться на том, что она говорит. Он чувствовал внезапный подъем настроения, вызванный, вероятно, отсутствием знакомой боли и обильным завтраком. Он вновь чувствовал себя человеком и черная лужа депрессии, густая как деготь, схлынула, оставив его, Маана, знакомый мир, наполненный знакомыми и приятными вещами.

«Я выздоровею, — вдруг решил он, глядя на Кло, — Наперекор врачам, хоть всей Луне. Я соберу силы в кулак и встану, как вставал после всех ударов. Рука… Рука пусть. Ее уже не восстановить, но и без нее я не останусь калекой. Я снова буду жить».

Эта мысль запрыгала в душе, как солнечный зайчик, пущенный чьей-то невидимой рукой, от нее потеплело в груди и даже звон уставшего старого сердца словно бы стал быстрее и легче.

— Чему ты улыбаешься? — спросила Кло.

Он увидел ее, точно впервые. Годы, прожитые вместе, затронули не только его, они отложились легкой сеточкой морщин под ее глазами, губы стали не такими яркими, как он их помнил, а волосы цвета ноябрьской листвы приобрели легкий серый оттенок и распрямились, уже не свиваясь теми тугими локонами, которые он когда-то любил целовать. Но это была Кло — его Кло, и каждая клеточка ее тела была ему знакома, скрывала в себе ту особенную искру, которая заставляла его трепетать даже когда он просто касался ее руки своей.

И что-то еще шевельнулось в его душе, что-то новое и неожиданное. Или, напротив, давно знакомое.

Не понимая, что делает, инстинктивно, он поддался вперед и прижал Кло к своей груди здоровой рукой. Ему показалось, что он ощущает запах ее старых духов — тот самый запах, который когда-то сводил его с ума. И волна нежности вдруг укрыла его с головой, затопив все остальные мысли и чувства.

Кло. Его Кло.

— Ого! — воскликнула она, сжатая в его объятьях, — А ты…

А потом он нашел ее рот и ей пришлось замолчать. И на какое-то время, отмеренное не равнодушными секундами часов, а частыми ударами двух бьющихся в такт сердец, ей не нужны были никакие слова.

Когда он оторвался от нее, лицо Кло порозовело, а дыхание стало прерывистым.

— Джат! Что это с тобой?

— Ты думаешь, со мной что-то не так?

— Так внезапно… Не очень-то похоже на больного.

— Кто знает, может именно ты мое лекарство?

Пальцы его левой руки почувствовали что-то твердое, пластиковое. Это были пуговицы на кофточке Кло, послушно расстегивающиеся одна за другой. Кажется, пальцы делали это самостоятельно, по крайней мере он не помнил чтоб приказывал им что-то подобное. Почувствовав его прикосновение, Кло попыталась вывернуться, больше удивленная, чем напуганная.

— Джат! Постой! Мы ведь не знаем… Погоди… Мы не знаем, можно ли тебе… То есть…

Он почувствовал уверенность и спокойствие. И ощутил себя тем самым Мааном, который никогда не колебался. Который всегда знал нужное направление.

— Можно, — сказал он одними губами, срывая с нее грубую тяжелую ткань, — Честное слово, мне уже все можно…

С этого дня его выздоровление, которое он уже не боялся называть выздоровлением, выработало постоянный темп. Каждый день, просыпаясь, Маан не знал, что приготовило ему его тело, но знал, что все перемены, происходящие в нем, к лучшему. Пользуясь советом Кло, он внушал самому себе, что идет на поправку и, зависело ли это от подсознания или нет, ему и в самом деле казалось, что он медленно выкарабкивается из той пропасти, куда чуть было не рухнул.