Михаил молчал, он понимал, Миллисента права. Слуга внес свечи. Наступили долгие весенние сумерки. Рядом за стенами все громче раздавались возбужденные голоса. Пела флейта. Приближалась последняя ночь карнавала.

— Ты сказал, — задумчиво произнесла герцогиня, — что масок было три. Две волчьи, и одна — волчицы. Я хочу, чтобы принесли ее.

На звонок вошел стражник. — Он расскажет тебе, — Миллисента указала на Михаила, — что искать в его комнате.

Дожидались молча. Наконец, мешок принесли, они остались вдвоем, герцогиня вынула маску. Встала, надела ее. Михаил отпрянул. На мгновение ему показалось, прошлое вернулось, сейчас они разыграют привычную комедию, он сдернет маску и увидит смеющееся лицо Люэны. Герцогиня убрала волосы под маску и заговорила. Голос звучал повелительно. — Я отправлюсь на площадь. Я хотела принять участие в карнавале. Быть в Венеции и не увидеть карнавал, я много пропустила… Хоть не жалею. — Последние слова были сказаны специально для него.

— Это опасно. — Михаил говорил взволнованно. — Он узнает. Твоя маска та же, что его.

— Да. Но под ней женщина. Это он увидит. Чем он рискует? Ничем. Неужели он испугается меня, если не испугался Альберта. К тому же он смел и захочет понять, что происходит. Хороший случай рассчитаться со своими врагами. А я буду в его руках.

— Именно так. Он не пощадит тебя, как не пощадил Альберта.

— Я возьму тебя с собой. — Сказала Миллисента. — Но при одном условии. Ни голосом, ни движением не выдашь, не обнаружишь себя без моего приказа. Иначе, я действительно, окажусь в его руках. Ты согласен?

— Да. — Подтвердил Михаил. — Обещаю.

Миллисента позвала стражника. По-видимому, она полностью доверяла этому человеку. Молча, он выдал им плащи и полумаску для Михаила. — Проследи, — приказала герцогиня, — чтобы фрейлина Мати находилась все время здесь. Безотлучно. Я захочу видеть ее, как только вернусь. Открой заднюю дверь. А ты, — приказала она Михаилу, — станешь следовать за мной, не приближаясь ни на шаг. Если ты сделаешь лишнее движение, охота сорвется, добыча ускользнет.

Они вышли с тыла дворца. Миллисента с головой была закутана в плащ. Вот так же, — подумал Михаил, — она спешила к нему на свидание… Сам он держался поодаль, не забывая глядеть по сторонам. Досужий любитель приключений — так он хотел выглядеть. Стоял густой сумрак. От воды поднимался сладкий запах гнили. Площадь была заполнена шумной полупьяной толпой. Гуляющие прибывали непрерывно. Их лица были укрыты масками. Герцогиня сбросила капюшон и стала одной из них. Разогретые вином, крикливые, хохочущие венецианцы искали развлечений и любви. Молодые люди подхватили Миллисенту, она с трудом вырвалась, ее осыпали конфетти, обдали водой, пока она ловко пробивалась сквозь приплясывающих от возбуждения гуляк. Какой-то кутила шутливо схватился за сердце, потянул Миллисенту за собой. Она выскользнула, легкая и манящая, она притягивала к себе взгляды и руки, и так же ловко освобождалась от них. Она прошла над ступенями, которыми обрывалась площадь, она была вся на виду — с берега и подплывающих одна за другой гондол. Горели факелы. Звездные отражения светлячками плясали по темной воде. Кавалеры несли дам на руках под взрывы смеха. Звучали несколько оркестров, заполненные музыкантами гондолы шли вдоль берега. Михаил шел за Миллисентой, не пытаясь приблизиться, следил издали. Пока все было напрасно. Герцогиня ушла с набережной и пошла прямо на толпу. Она пробивалась с трудом, праздник достиг кульминации. Следовало быть поближе, чтобы вовремя придти на помощь. Это требовало усилий, но актерская ловкость Михаила помогала ему держаться, не обнаруживая себя. Он был таким как все — веселым и беспечным гулякой, он даже обзавелся бутылкой, которую держал над головой и отхлебывал по глотку. И тут он увидел ее — волчью маску. На какое-то мгновение человек отрезал его от герцогини, и Михаил мельком глянул под опущенный капюшон плаща. Это была она — маска, знакомая ему до последнего пятнышка, которая была на нем в ночь смерти Сабана. Казалось, оскал стал еще грознее. Маска явно выделялась. Сама она была занята другим, ее владелец увидел Миллисенту. Маска обошла Михаила и теперь вплотную следовала за герцогиней. Приманка сделала свое дело. Даже в толпе Михаил заметил сходство фигуры преследователя с несчастным Альбертом. Тот же рост, ничего другого под плащом и маской было не разглядеть. Неудивительно, что Мати ошиблась. Теперь Михаил подобрался к незнакомцу и почти вплотную следовал за ним. В толчее это было несложно, толпа волновалась, раскачивалась из стороны в сторону и оставалась на месте. Они протиснулись к центру площади, где вовсю кипели страсти. Город сходил с ума. Михаил мог бы коснуться плаща незнакомца. Но тот не замечал, его внимание было поглощено Миллисентой. И вдруг та развернулась навстречу. Всего несколько шагов, и они сошлись вплотную, маска к маске, глаза в глаза. Миллисента намеренно завлекла преследователя в толпу. Туда, где он должен был подобраться к ней вплотную. И сама стала охотником.

Вокруг смеялись, паясничали, плясали и хохотали десятки других масок — обезьян, клоунов, причудливых носов любой формы и цвета, темных кругов вместо глаз, загадочных вуалей, спадающих до подбородка, фальшивых бород и усов, окрашенных кровью клыков, рогов на лбу и затылке, огромных париков, похожих на снопы соломы, шляп размером с журавлиное гнездо, чертей, свиней, лошадей, собак и среди них две волчьи маски, тесно сошедшиеся друг с другом, будто для любовной игры. Миллисента что-то сказала, и они вдвоем стали выбираться из толчеи. Михаил еле поспевал следом. Те — впереди не замечали его. Герцогиня держала своего спутника за руку, а он тянул ее к себе, пытаясь увлечь в одну из стоящих рядами гондол. Михаил подобрался совсем близко. Но герцогиня освободилась от настойчивых объятий и указала вглубь улицы. Она звала следовать за ней. Михаил показалось, что волк хочет столкнуть свою спутницу в воду. Пьяным голосом, прикрыв лицо плащем, он затянул песню. Волк отпрянул, и они пошли дальше. За поворотом очутились на задворках дома герцогини. Отсюда дом был неузнаваем. Миллисента остановилась на пороге, взяла незнакомца за руку и увлекла вглубь. Она манила любовным свиданием. Немного выждав, Михаил пошел следом. Впереди слышны были шаги. Они зашли в комнату, Михаил остался за порогом. Волк потянулся, пытаясь сорвать маску с лица Миллисенты, та отстранилась, будто играя, подожди, жарко, открыла окно и взяла колокольчик. Стражник пробежал в комнату мимо отпрянувшего в сторону Михаила. И следом вошла Мати. Волк метнулся к стене, ближе к окну.

— Альберт. — Закричала Мати. — Это он.

— Сними маску. — Приказала герцогиня. — Карнавал закончился.

Еще не понимая, чем грозит ему западня, человек открыл лицо.

Вольпик — один из тех, кто обнаружил Альберта. Взгляд его метался. Он увидел Михаила, и все понял.

— Это ты убил Альберта. — Сказала Миллисента. — Говори. Это ты. Ты заманил его и убил.

Вместо ответа Вольпик еще раз обвел взглядом комнату, ища спасения, вскочил на подоконник и, не раздумывая, прыгнул. Глухо плеснула вода. Герцогиня выглянула и, не давая никому подойти, закрыла окно.

— Все могут уйти. — Объявила она. — А ты останься.

— Я не стала останавливать его. — Сказала она Михаилу. — Чтобы ничего не объяснять. Открыв окно, я подсказала ему путь.

— И он ушел.

— Я гляжу в это окно каждый день. Год назад, как мне рассказали, вода стала подмывать стены, и это место завалили камнем. Они чуть заметны под водой. Потому здесь нет лодок. Когда я выглянула, тело еще было там. Мне не нужно проявлять излишнее любопытство.

— Ты все рассчитала. — Михаил замер.

— Да. — Миллисента пожала плечами. — Мне нужно быть расчетливой. Оставаясь женщиной. А карнавал, действительно, закончился. Погода наладилась, и корабли стоят, готовые тронуться в путь. Пора.

__

 __

Испытания лишь укрепили мою веру в Господа. Никогда я не позволяла ни слезам, ни отчаянию заглушить Его голос. Он давал мне терпение и надежду. Превратности судьбы и страх перед неизвестностью не смогли поставить меня на колени, а смирение помогло сохранить веру в Его заступничество. Хоть были минуты, когда Дьявол подступал совсем близко. Пока время не заглушило память, я решила перевести на язык письма то, что кажется почти невероятным для устного рассказа. Прочтя, недоверчивый усомнится еще более. Но не для таких я описываю события прошлых лет, которые вижу так ясно, как если бы они случились вчера. Кажется, как много отпущено за жизнь одного человека. Я не хочу развлекать людей равнодушных и черствых. Страдания, как и сочувствие, отпущены каждому своей мерой. Алчные, ненасытные желания, за которыми я вижу страсть к недостойному самоутверждению, и противные этому заботы о спасении для вечной жизни, все они перетекают в сосуде нашей души, подобно песку в часах. Каждая такая песчинка — след исчезающего времени, достойного размышления о цене наших приобретений и наших потерь. Когда я представляю себе глаза, которые будут просматривать эти страницы, пробегать по описанию моей судьбы, я не могу сказать, что отношусь к будущему читателю с безразличием. Я ищу в нем сопереживания и даже оправдания, которое не могу дать себе сама, потому что (и я не боюсь в этом признаться) более всего страшусь Страшного Суда. Уповая на Его милосердие, сама я стараюсь судить себя примерно и строго. Звездочеты утверждают, что есть линия судьбы, записанная в небесах и зависящая от расположения светил при рождении. Но есть, как я убедилась, и линия предназначения, указанная Высшей волей. Внешние обстоятельства в ней — всего лишь знаки, диктующие время и место выбора, а несчастья и испытания — вехи, позволяющие зрячему найти путь. Многое из того, что я описываю, я чувствую более, чем могу объяснить с достаточной степенью убедительности. Здесь следует употребить определение, которое латиняне называют словом юститиа. Оно означает, что любому событию следует давать ту оценку, которое оно заслуживает, и помнить, что нет на свете ничего более достойного, чем любовь к Богу. Живи с ней, молись, не пытайся загадывать, и Он явит свою волю. Так бы я ответила на главный вопрос.

Прожив столько лет на родине моего мужа, могла ли я думать, что вновь увижу родной Иерусалим и множество других городов, лежащих, как острова в море, на пути к нему. Теперь же, преодолев немыслимые расстояния, побывав в странах, которые в детстве давали пищу воображению, преодолев в обе стороны море, которое разделяет народы, я так отчетливо ощущаю участие Всевышнего в моей судьбе, как движение руки, которая переставляет на доске шахматные фигуры. Это знание дает мне мужество.

Я выросла в семье армянского купца, владевшего торговым домом в Иерусалиме. Тогда этот город был под властью мусульман. Хотя они ограничивали нас мелочными запретами, но никогда не ущемляли в делах и тем выигрывали, в сравнении с нашими единоверцами. Прискорбно, но это так. Наша жизнь изменилась, когда христианское войско подошло к Иерусалиму. Мы не знали, радоваться или предаваться печали. Мусульмане потребовали, чтобы христиане носили на шее каменные кресты — символ смирения, многих изгнали из города, а остальных заставляли трудиться на унизительных работах. Потому отец велел нам не выходить из дома и постоянно держал ворота запертыми. Мусульмане не столь любопытны, чтобы лезть в закрытые дома. Сравнивая их порядки с тем, что мне пришлось вскоре пережить, я не могу не признать их вполне терпимыми. Отца они заставили помогать, ум и достоинство сделали его имя известным. Возвращаясь домой, он рассказывал нам, что франки упорно готовятся к штурму и положение города становится все опаснее. Впрочем, отец считал, что мусульмане должны выстоять. Сил у них не намного меньше, чем у франков, а стены города сами по себе служат хорошей защитой. Первый день приступа подтвердил его предсказание. Всем нам отец велел спрятаться в старом складе, который использовали для хранения масла и вина. Вечером, когда поднялись наверх, узнали, что город устоял, а силы нападающих на исходе. Потому на следующий день мы были менее осторожны. Небо над городом было сплошь закрыто облаком из горящей смолы и нефти, которыми мусульмане обильно поливали несчастных франков. Тогда внутри этого облака я отчетливо разглядела черного ангела, который грозил своим мечом. Еще ранее я часто видела такие знаки. Особенно эта склонность усилилась после смерти моего первого мужа. Он скончался от лихорадки спустя всего два месяца после нашей свадьбы. Среди домашних лишь моя служанка Зира понимала эту сторону моей души. Сама она из Египта, мой отец подобрал ее совсем девочкой. Зира предана мне и полна всяких предрассудков, хотя выросла в христианской семье. Она принесла в наш дом кошку. Зира, как все ее соплеменники, осталась язычницей и свято верит, что кошка приносит в дом счастье. С предрассудками трудно спорить, сомнения лишь усиливают их. В тот день кошка вырвалась у меня прямо с рук и выскочила со двора. Я сочла своим долгом отыскать ее, оказалась на улице, где была захвачена злодеем. О том, что случилось дальше, я и теперь не могу вспоминать без дрожи. Если бы не мой будущий муж Раймунд, мы бы погибли оба — мой брат и я.